Литературная пауза: «Белый шум»

Лишь под утро, когда полуторка и всё то, что её окружает, стихало окончательно, и даже со двора не доносилось ни звука, видимо лишь тогда он обретал его полновластно. То есть даже не чувствуя, а растворяясь в нём, и, пожалуй, существуя, как продолжение. Он по касательной улавливал хвост тени, эту призрачную невесомую щедрость, которая внезапно прерывалась голосом деда: «Алечка, дай!». Тогда он инстинктивно пододвигал своё тельце ближе к стене, словно бы та была в способности свернуться в рог и захватить его в себя. Мать же, лежавшая рядом, с первых кассетных оборотов его памяти, отзывалась с разу второго-третьего. Но году на седьмом его жизни,видимо, наловчившись, уже предчувствовала из спальни тяжкий вздох кровати под дедом и загодя шипела в коридор, прогоняя.Хватая головкой и сонными глазками остывающий очаг неги, он, малыш,заставлял потом себя уснуть повторно, когда маявшийся похмельем не прошеный гость их комнаты плёлся прочь,вот только сон никогда не возобновлялся также ладно, как за миг до пробуждения.

Бывало и такое, что когда мать с отцом бранились, он, даже не понимая причины страха, приноровился утаиваться под столом и незаметно грызть там провод. Тот-то его поначалу понимал и взамен давал молочным молярам чуть уловимую сладость, столь удивительную и тонкую, которой, пожалуй, не могли похвастать недра кренделя или барбарисовой конфеты. Но однажды в один из вечеров семейной ссоры тот самый провод, что убаюкивал его прежде, вдруг, словно в боксёрской схватке, нанёс поразительной силы электрический удар, от которого у малыша посыпались искры из глаз. Мать с отцом наскоро утёрли слёзы маленькому, и какое-то время вели с ним так, как полагалось бы до удара. Но время текло дальше, захватывая и их, и комната наполнялась прениями заново.

Стараниями соседей и, собственно, устройством самого панельного дома, сотрясался и весь окружавший мир вокруг.Маленьким, он отмечал вибрации потолка, выкрики стен, ор телевизора, но делал это неявно. Лишь глухое что-то отзывалось в нём, когда сосед сверху обрушался на толстенную бронированную пяту, или тот же храпок матери, что теснился с его головой на подушке, когда он не поспевал уснуть прежде неё. В той или иной степени это как-то уживалось с ним. Но не было того,что к тридцати пяти годам объявили синдромом акоазматический галлюциноза.

Худой врач, брат последней пристани его покоя, раз в полгода наблюдавший его в стационаре, тушил себя при встрече с сестрой и аккуратно подбирал слова, объясняя аномалию, а та, в свою очередь, кормила уши Александра всяким бурливым вздором. В общей палате, что он делил то с профессором, то с диетологом, то с инженером немецкой фирмы, то ещё Бог знает, с кем – лучше всего было говорить.Неважно что`, главное,много и наспех, чтобы слова бежали друг за другом, не успевая осесть смысловым илом. Тогда они подобны речи радиатора из-под окна, крайне ласкательной слуху всех, кто там пребывал. Когда же вокруг затихало, Александр мог аккумулировать свою слуховую мощь до той степени накала, что не только бы мог распознать утайку, но, как какой-то экстрасенс, уловил бы, пожалуй, даже прибытие заведующего за час до начала обхода. В минуты тишины после обострения он замирал, беззвучно искал губами оправдание онемению мира, и отстранялся не только от неё, но от любого, кто соседствовал с ним на краю планеты, носящей самые обычные имена: табурет, кушетка, кресло, койка, подоконник.

В последнее время, как он наглухо заперся в клинике, она навестила лишь раз. Корила себя. Но ничего не могла с собой поделать. 

Наталья зябко поводила плечами. По инерции она держала в глазах пустырь, где в воинственной позе застыли два кота.Как только отступила от окна, те испустили душераздирающий визг. Образ же хвостов-труб, что подняли драчуны, за звуками битвы не рассеялся. На первом их свидании, каком-то странном и не ровном, ей показалось, что у неё под подолом плаща такой же хвост. Зачем они тут, под мостом?Разговор не клеится, хоть она и старается за них обоих.У Саши тогда в руках был пакет, а в пакете – ещё пакет. Он беспрестанно тёр их друг о друга и виновато подворачивал губы,как нищий на паперти, столкнувшись с кем-то близким из прошлой жизни.И вот она, не выдержав пустого разговора, вспоминает, что совсем забыла о встрече с приятельницей, и надо бы поспешить. Саша с пониманием кивает, разворачивает свой пакет, не спеша отпивает кефира и начинает говорить. О себе. Через несколько минут она обнаруживает перед собой какого-то тихого сумасшедшего, но чувствует притом, как хвост её, помимо воли, сам собой опадает, а парапет под мостом кажется не таким уж и плохим местом для… свидания, что ли?.. Лишь когда к вечеру от воды потянуло сыростью, она для вида позвонила подружке, повинилась перед ней и позволила себя проводить. Пока шли к дому, подумала вдруг, что, быть может, маньяки подманивают жертв точно так же? Но вспомнился Банк, где она работала, вспомнился он, тихий и кроткий, обратившийся с какой-то совсем глупой жалобой, и перекошенное лицо маньяка отступило в темноту переулков.

Следующие их встречи проходили более или менее ровно. Он попривык к ней и улыбался. Она позволила себя поцеловать.Тот разговор на первом свидании остался как будто в карманах куртки, которые на холоде выворачивать неудобно, да и глупо.Минуло несколько странных лет. Они жили вместе на очередной, по счёту десятой-двенадцатой съёмной квартире, которую подбирал он, что устраивала несомненно их обоих, тем более что платил только из своих, но через месяц-другой менялся в лице, дрожал,объявляя лепечущим языком, что пора съезжать. Всякий раз напасть имела почти одни и те же черты. Она сидит на диване, вышивает на тему работ Рембрандта или Микеланджело, смотрит телевизор. Он читает или выверяет чертежи,и вдруг – гром!Внизу перекатилось, прозвенело, разлетелись голоса, как осколки стекла в преддверии ночных посиделок,сосед передвинул стол, дверью хлопнул, чей-то ребёнок промчался за стеной на пятках,- и вот вибрация мира проходит через него, терзает сердце, он отступает на кухню пить зелёный чай, и, вслушиваясь в дом, пытается окончательно распознать, почему здесь больше нельзя находиться.

В начальных фазах приступа она обычно заставала его среди ночи, сжавшего в кулаках края пододеяльника и с болезненной усмешкой в потолок вслушивавшегося, как проходит ночь. Очень редко она сама могла что-либо расслышать. Спрашивала, почему не спит, что мешает, а он подробно отвечал, в какой квартире на каком клочке кафеля или ламината устроилось чаепитие, удовлетворение разного рода нужд, ссора, которая только намечается. С течением времени он шагнул и дальше, делясь обстоятельствами ночных часов не только дома, но даже района.На какой улочке устроилось спасение выпивохи, свалившегося в кусты.Где затаилась патрульная машина, в которой теперь не только патруль, но и девушка, совсем ещё ребёнок, с белыми щеками и алой полосой от губ до ушей. Наталья, обнимая его, пыталась успокоить самого Александра, и с высоты своих крепких нервов и отменной сберегающей глухоты передать это искусство и ему. Вот только сеть воспалённых нервов была настроена безупречно чутко,пеленгуя любой высоты звука, и щедро высыпая ему в голову находки вне зависимости,хотел ли того сам Александр или нет. 

В какой-то момент она сама почувствовала нечто, что могло бы его тревожить. Дважды. В первый раз проступил настойчивый шуршащий звук,похожий на то, как скребётся жук в коробке, во второй раз – схожий с тем, как разрезает конёк ледяную площадку. Наталья поднялась тогда с постели, выглянула из окна, но всё, что она обнаружила в серое апрельское утро– странная парочка мужиков у поливальной машины.Упёршись лбами, как выдохшиеся быки, противостояли друг другу дворник со стариком в мятом кителе. Вид их возбуждал какое-то больное чувство, какое, быть может, испытываешь, видя страдания рахитичного слонёнка в саванне или натуральные бои карликов. Она оставила их поскорей и улеглась. Звук вскоре пропал. Впрочем, вместе со сном. Вдвоём они долежали до будильника, который, звякнув, неожиданно отправил её на полчаса в глубокий сон, из-за чего пришлось в Банке писать объяснительную. 

В следующие ночи она, обнаружив Александра не спящим, тихонько переворачивалась на другой бок, и какое-то время засыпала заново,пока однажды, видимо, подхватив от него заражение,сама не проняла самую суть того, что, возможно, не имело даже имени.Александр еле слышно поддерживает вдохами жизнь плоти, как будто бы спит, а над ней словно повесили сушить сяпромокший насквозь плащ. Чувствуется, как капля собирается на подоле, крупнеет и должна обрушиться вниз, чтобы затянуть своё нудное кап-кап, но отчего-то медлит и всё время медлит. Запах от него, шлейф слежавшейся мокрой вещи, вязкой тухлой сырости, он тоже неявен, лишь намечается, тайно созревает, и непонятно: истинный ли это запах запустения, или только его пугающий призрак?Она ворочается, пытается с наваждением бороться, но Александрова опыта нет, и она уступает нужде бежать на кухню за дополнительной порцией снотворного.

Как-то, года два назад, она попросила совета брата:чтобы он порекомендовал ей принять более действенного из успокоительного или антидепрессантов. Тот насел на неё, вызнавая причину вопроса, и с тех пор борьба за тишину вступила в решающую фазу. Ибо выяснилось, что это не просто невроз.

Она их познакомила через неделю, которую потратила на постройку самого безобидного образа брата. Пусть он психиатр и трудится в одной из частных лечебных учреждений, но она хочет лишь показать это место, чтобы он убедился, что против него нет никакого заговора. Оно ему будет  интересным.Там есть такие комнаты, куда не проникают ни голоса, ни крики, ни даже удары вибраций. Ничего не слышно, хоть над головой вбивай сваи. А секрет этой тишины, между прочим, не так уж дорог, и вполне доступен даже в условиях комнаты многоквартирного дома. Александр согласился со скрипом, но по приезду открылся разговору так же бодро, как язвенник, встретивший брата по несчастью. С большой охотой осмотрел всё и неожиданно легко дал уговорить себя на наблюдения.

Сначала его на несколько дней размещали в особой, одноместной комнате, где он получал впрок совершенную мелодию бытия, затем на полторы недели переводили в общую палату на четыре койки-места, где тоже было тихо, но с правками, учитывающими постепенный возврат к несовершенству природы. Там вместе с докторами он с интересом наблюдал за собой, изучал стороны своей личности,после чего, обновлённый и одухотворённый покоем, отбывал к Наталье на новые квадраты очередной квартиры, как ему казалось–выбранной окончательно. Только всё, чего удавалось добиться, это косметических изменений,грубой техники, позволявшей несколько месяцев справляться с незначительным кашлем за стеной или дракой на улице. Стоило надавить чуть сильней, внезапно крикнуть или бестактно постучать сапогом в дверь, — как это обычно бывает, когда из самых благородных намерений путают квартиры, — как рушился весь фасад Александра, дрожали опоры, ходуном ходили балки, и чтобы не рухнуть окончательно, он вслушивался, съезжал, вслушивался, съезжал, вслушивался и спешил назад в комнату. Хоть на три денька. Или даже на день, только бы отпить глоток из блюдца в десять квадратов.

Услуги клиники, впрочем, тянул и немало средств, однако Александр успел подкопить, порядка десяти тысяч долларов, и ещё имел кое-что по завещанию (Наталья так и не поняла, какому). День-деньской проводил время за шахматной доской, нанося поражения самому себе, раскладывал пасьянс и крутил в наушниках звуки костра, метели, дождя за окном, словно не доверяя оригинальному голосу природы, который мог бы сорваться.

Сотрудники старались его попусту не тревожить. Хотя в этом респектабельном учреждении он походил на исписавшегося писателя или гроссмейстера, не выдержавшего темпа турнира, за глаза они ему дали кличку «змагар», иронически подчёркивая таким прозванием пустую борьбу против стихии жизни.Александр об этом знал, но не таил обиды, радушно соотносил себя с ними, ибо, как он сам себе объяснял, нет ничего занимательней, чем ирония соглядатаев порядка, что в зеркальном преломлении относительности законов сами становятся теми, за кем взялись приглядывать.Бывало прежде он даже устраивал игру, принцип которой строился на доворот етой системы координат, что чаще составляет матрицу абсурда, и заговорщически подмигивал медбрату, прося устроить аудиенцию, скажем, с поступившим на лечение чиновником, чтобы выпросить у того разрешения отдавать ему свой паёк.Игра выходила славной. Медбрат прыскал от смеха и затем деликатно интересовался, устраивает ли замначальника какого-нибудь райисполкома питание, что он тут получает. Чиновник, так и не отгадав ребуса, обычно вздыхал, мол, было бы неплохо додать.

Но чуть больше месяца назад Александр закрылся наглухо и для них. Отмалчивался с докторами, игнорировал низшие чины лечебницы, понимая только язык рук, его направлявших и перемещавших. Даже с матерью и отцом держал себя на расстоянии. Когда случился его окончательный отъезд в клинику, почти месяц они регулярно наведывали сына.Три, а то и четыре раза в неделю.Возили продукты, как будто он и вправду договорился с кем-то из лиц государственного значения, однако забирал у них один кефир,бросая через плечо возвращаться быстрей назад, чтобы не угробить под дождём машину. Мать поначалу плакала, а затем переняла у отца искусство молчать, довольствуясь хотя бы тем обстоятельством, что хоть что-то говорит им.Потом навещали раз в неделю, без продуктов и машины, которую всё-таки занесло на повороте, отдавая сыну только своё присутствие, чтобы не раздражать гастрономическими символами их дряхлой любви.

Похожие

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *