Литературная пауза: «От лукавого» Часть-5

Часть-1 Часть-2 Часть-3 Часть-4

Всю эту ночь, хлопотную и непредсказуемую, луна была сама не своя. Сначала, с часов восьми, она свободно, как заезжий турист с интересом оглядывала окрестности, живо милуясь таким простым и непосредственным видом леса, станции, железнодорожной колеи, но затем настроение переменилось. Как по команде, объединившей силы земли и неба, с севера тяжело двинулась миграция туч, заслонив от луны мир, а внизу, увлекаемые осипшими от натуги тепловозами, прогромыхали гружёные составы, под пятьдесят вагонов каждый. И те и другие спешили страшно, и вероятная причина гонки, которая подошла бы в объяснении луне, открылась только к полуночи. Мимо друг за другом отгрохотали три состава, почти не сбавляя хода на плавной, как вытянутый овал лица, дуге, что располагалась в километре от станции. Вслед за ними намечались ещё два – ящерный хвост пятёрки каравана какой-то особой важности, который, не обращая внимания на износ участка и рамки режима прохода, как-то совсем уж бесстыдно разогнался, и, как итог, третий из пяти составов почувствовал толчок в пути. Дежурный по станции, крепкий седобородый мужчина, только заваривший чаю и приготовившийся в медитативной сосредоточенности справить самосад, вдруг обнаружил перед собой флегматичного курносого мужчину, помощника машиниста лет тридцати, буднично сообщившего о происшествии. Может быть по инерции командной натуры, либо в высшей степени тепло и покойно сиделось в комнатке, тогда как за окном уже подвывало и кружило, — так или иначе экспромтом был сочинён ответ о самом машинисте, из-за кого придётся закрывать путь. Курносый с пониманием кивнул, рыкнул подавленной отрыжкой и отбыл себе дальше пролагать путь. На самой же станции началось чёрт те что. 

Сперва дежурный передал диспетчеру о случившемся затруднении, и какое-то время они друг с дружкой охали, прежде чем последний решился на внеплановую остановку. Затем в закутке растолкали дежурившую обходчицу, Катьку, и наказали срочно искать Бабыля, чтобы они вместе сей же час отправлялись на дугу выяснять, насколько всё серьёзно. Бабыль, тучный коротышка, вечно хлюпающий носом, считался ремонтником солидным, путейцем со стажем, чей опыт состоял не в каком-то ремесленническом мастерстве ладить металл, а куда в более тонкой материи, ценимой больше, чем заурядное проворство и навык профессии. Он заключался, пожалуй, в метафизическом чутье прогноза – хватятся его или нет? – и, как битый дворовый пёс, ливером чуял, когда заложить за воротничок, а когда погодить. В деревеньке с аристократичным именованием Подкняженье, в доме у закадычного дружка, Тимохи, был по достоинству оценён и на двоих распит самогон, от которого Бабыль, заступив в ночное, какое-то время бродил по станции, ткал образ трезвости, но заглянув в околоток, где уютно журчал огонь в печке, по-детски заклевал носом и уснул. Катька же, обнаружив под горою промасленных кожухов храпящий холм, тормошить Бабыля повременила, воротилась назад и лаконично развела в кабинете руками, мол, сами пьянь эту поднимайте. Дежурный, видимо, убедивший, себя, что она с ремонтником где-то на полпути к месту, растерянно поглядел на неё, с досадой отложил приготовленный самосад, извлёк из себя импозантное ругательство и поспешил прочь из зала, бросив Катьке через плечо хватать лопату да счищать снег с крыльца. Та, растерянно повторив про себя изречение об интимном союзе Бабыля с конём, молча взялась за работу и черпаке этак на третьем увидала как из околотка, в общем, довольно бодрой походкой, хоть и держась за ухо, появился сгорбившийся Бабыль, держа путь к тупичку. Снаряжать дрезину, видимо. 

Вот только отправиться не успел. В полпервого ночи с неба повалило.

Снег и до этого сходил наземь размашисто и отвесно, колея степенно погружалась в белые насыпи, однако силы стихии казались вполне разумными. Луна фрагментами кусочков проступала вверху, словно подглядывая украдкой за станцией. Само же небо спокойно пропускало через себя поток туч, оттого и снег шёл как-то буднично, как по расписанию, но вот, словно в соответствии с рельсовым путём, обнаружившим в себе изъян, ряд небесный обернулся тем же затором, о котором, правда, забыл сообщить диспетчер. Тучи громоздились друг на друга, нависая над лесом плотной грядой, а снежинки-пчёлки, минуту назад такие игривые и мирные одиночки, разжирели вдруг до плотоядных охотников-шершней, и хищно, как кочевники, принялись захватывать огромные территории. Им было мало одной станции и рельсов, они прибирали себе и лес, превратив его в нечто бесформенное, выпукло-белое, изъяв из него все чуждые белому цвету оттенки. И даже лица людей от атаки захватчиков стали неузнаваемыми и размытыми, хоть подойди вплотную.

Возобновившиеся через четверть часа прения с диспетчером ничего не дали. Хоть и так всё было ясно, что пока снег – поломку не выявить, а, стало быть, ходу нет, за спиной у обоих со своим сверхсрочным маячило ещё и начальство, которое задним умом очень ловко решало любые сложности, от погрузки щебня до строительства коммунизма, и у кого снег мог вызвать не более, чем недоумение, не то, чтобы явиться причиной остановки составов, которые топчутся под Оршей. Снег тем временем засыпал пути и станцию три с половиной часа кряду. Часов с двух ночи диспетчер уже таинственно отмалчивался. На самой станции, чтобы не впасть в шоковый ступор, шатко поругивались, с пристрастием дули чай, но на душе покойней не становилось. Решили тогда для храбрости хлебнуть спирту и какое-то время покрикивали почти радостно. Даже Бабыль, изобразив обиду за бессмысленный, оказывается, тумак (выходит, и тут чутьё не подвело: мог дрыхнуть себе – всё одно: не видать ни зги), был допущен к стакану в паузе между раскопками снега. 

Радовался такой амнистии, правда, недолго: после двух ночи стало ясно, что необходима помощь, посему его, вместе с дежурившим на станции солдатиком срочно послали в стоявшую неподалёку деревню Межник, за подмогой. Бабыль, искоса глянув в белый мрак ненастья, пробовал было отпираться, даже на Катьку косился – пусть она идёт: молодая, бойкая; а так, мало ли что? Она ли там начинит? Но ему резонно донесли, что народ поднимать среди ночи – не бабское дело, хоть и с солдатом за спиной. С неё достаточно тут лопатой махать, да дрезину потом править. А он, если замешкается с народом (оно по всякому может случиться, а времени в обрез), не к станции пусть, а сразу к дуге берёт. Ежели Катьки к тому времени на дуге не окажется, пусть до прибытия сам место поищет. Бурча себе под нос, Бабыль утянул оставленный на столе самосад дежурного и отбыл, остальные же, человек пять, кто оставался в зале, принялись расчищать саму станцию, разнося по округе визгливый скребок лопат. Спустя часа полтора разрозненной вереницей, отмечаясь у дежурного на листе, потянулись люди из Межника. Прибыло их около полусотни. Расходились со своими лопатами молча, рассредоточивали основные силы по направлению к Александрии, становясь на расстоянии двадцати-тридцати метров друг от друга, и кидали за откосы снег с каким-то особым усердием, словно заглушая работой злобу; тихонько охали между собой, озираясь, выстраивали приглушённые матерные сообразности, почему до утра подождать не могут, и то и дело поминали недобрым словом Бабыля, не вернувшегося, собака, к станции как они, а сорвавшегося к своему дружку, Тимохе – то ли дальше пить, то ли ещё что.  

Катька тоже махала лопатой от души и с хмурым видом прислушивалась к разговорам. Когда же снег прекратился, и последняя тройка мужиков, махнув ей, мол, – езжай, можно – пошла отгребать другую сторону пути, по направлению к Слободке, она, коротко известив дежурного, что отправляется на разведку, пустила, наконец, дрезину в путь.

Переливаясь в свободном лунном свете, снег уже не захватывал, а попутно сыпал, как, быть может, ссыпается пыль с потревоженного картона на чердаке. Туч почти не осталось. Катя ночь на убыль, ночное светило словно бы всосало их все в себя, и только одинокие рыхлые овечки обречённо шли к ней на корм, иногда загораживая собой белозубую пасть. 

Дрезина шла с крейсерской скоростью немногим быстрее пьяного под утро мужичка. Окрестности освещались довольно хорошо, и даже в густоте заваленного снегом леса можно было бы обнаружить в прогалинах чьи-то следы. Но если бы кто-то оттуда попытался рассмотреть самого водителя дрезины, то всё, что удалось бы выявить – это коричневый продолговатый мешок, словно бы закинутый для передачи товара на соседнюю станцию. Катька, собственно, помещённая в этот мешок, со стороны себя видеть не могла, и ей всё казалось, что вся она тут среди леса, как на ладони. Хоть немца давно нет, а в округе поуспокоилось, что-то от куска нехорошей силы до сих пор, казалось, рыскало в лесу, и может в эту самую минуту изучает её, присматривается, ждёт какого-то повода, каковым могло стать любое неверное движение руки, головы, плеч. Это ощущение усиливалось тем больше, когда из леса вдруг доносился одинокий хруст, и тут же замирал без повтора. Катька вздрагивала, зябко водила плечами под густой выделкой тулупа, и, делая над собой некоторое усилие, старалась переменить мысли. Выходило же с перебоями. 

Сначала ей припомнилось, как в селе с издевкой пересказывали байку о Макарыче. Как он, партизаня, в сорок третьем уходил от облавы и, якобы пристрелив одного из преследователей, снял с него этот вот тулуп, что теперь на ней, и до самого освобождения ходил потом в нём, как в царской шубе. Но, отплевавшись, говаривали и другое. Мол, тулуп и вправду был захвачен, но не так геройски. Принадлежал он кому-то из недораскулаченных в Просолах, куда немчура почти не заглядывала, оставив вместо себя трёх полицаев. Они-то как раз и конфисковали ладную овчинку. Когда же один из полицаев повстречался в леске нынешнему начальнику железнодорожной станции, тот медлить не стал и сначала со спины снял его, а затем и прихватил с собой вышеупомянутый тулуп. В соответствии с теми слухами, сколько Макарыч хат обнёс, и как он даже кого-то подстрелил, так как по добру добро не отдавали, эта версия выглядела убедительной. Тем более Катька помнила о нём то злорадное настроение людей под конец войны – что теперь-то уж ему, волку, воздастся сполна: как пить дать, посадят, а, может, и расстреляют. И в сорок пятом, где-то в июле, Макарыча действительно забрали вместе со «связным» Тимохой, сыном его. Старики тогда мудро закивали им вослед, бабаньки крестили за спиной, однако через месяц набожно закрестились снова, словно увидали восставшего из мёртвых. Тимоха, очень худой и злой, вернулся в деревню назад, а ещё спустя неделю за ним – и сам знаменитый партизан, да с медалью в придачу. Почти тут же с лёгкой руки Макарыча – а это уже доподлинно известно – зачастили по сёлам проверки. Людям тыкали в лица бумажки, вели странные следствия и к сорок седьмому где-то с полдюжины деревенских убыли в трудовые лагеря. Сам же Макарыч, не преминув устроить ремонтником сына, занял пост на станции, где справил себе в кабинете шкаф из сосны, а на вешалке повесил этот самый тулуп. Первое время тот висел, как святыня, как портрет Сталина на стене, и, глядя на него, Макарыч всё рассказывал, как шатался по лесам, мёрз, но вскорости ранил фрица, а тот был недюжинной силы и пришлось схватиться в рукопашной. Измордовал его вусмерть, но оно того стоило, ибо морозы, зверь, даже короткие стычки с немцами в лесу, — всё ему стало нипочём в этом тулупе, даже пули не брали его… Катька слушала и, пожалуй, одна из всех глаз не прятала. Глядела прямо, словно верила, и это тихое открытое внимание если не подкупало, то хотя бы присмиряло его, когда он, распаляясь на какой-нибудь недогляд, напирал геройством на замешкавшегося обывателя и, атакуя, гневно вопрошал: «Ну?! Не веришь?! Говори, собака!..» Минут на десять он застревал в дверях, переступал с ноги на ногу, бросал колючие взгляды по углам, и теплел на Катьке, простодушно глядевшей на него, хоть это простодушие её было совсем иного толку.

Похожие

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *