Литературная пауза: «Кокон»

литература

Сергей Сергеевич Тихонов подпёр щёку ладонью и угрюмо воззрился на Светланову. И угораздило же ему наткнуться на эту… стрекозочку малолетнюю. Мало того, что на уроках от неё спасу нет, так ещё и тут её терпи, в кафе. Не помолчать, не отключиться. А завтра – понедельник, грохочущие коридоры гимназии и чугунные лбы подростков. Тоска наваливалась, как бетонная плита с насыпи.

— А я и не думала, Сергей Сергеевич, что вы поклонник таких мест?

И без того бесстыжие глаза Светлановой ехидно заблестели.

— Холодно. Зашёл погреться.

— А я так и поняла, — склонила на` бок головку Светланова. – А на Новый год какая погода была! Мы с друзьями дачу снимали. Места – загляденье! Снежок пушистый, ветра нет – красота. А как в Минск вернулись, нате вам в плечи минус пятнадцать…

Сергей Сергеевич перевёл глаза на свой бокал. Там плескался пока не тронутый – к сожалению ещё не тронутый – коньяк: только заказал, только принесли, только ухватился и – она, как с разгону. Села едва ли не на колени, будто её и ждали. А при ней как-то не с руки пить. Да и не только пить.

— И как это, Катерина, тебя родители в такой мороз отпустили?

Светланова артистично фыркнула и осмелилась наклониться к учителю.

— Я ещё спрашивать буду. Вот на Новый год – оно да. Пришлось ругаться с матерью. Хорошо, отец в рейсе был. С двоими не справилась бы. Три дня мать пытала. Но ничего. Вы же знаете – я целеустремлённая!

Вот зачем эти улыбочки? Поглядела бы она на себя со стороны лет так этак через десять.

— И какая у тебя сегодня цель, устремлённая ты наша? – спросил Сергей Сергеевич и откинулся на спинку стула. По левую руку тянулись прямоугольные длинные окна, образуя как бы витрину, а за ней – белые и рассыпчатые как пенопласт снежинки, осыпающие оголённый тротуар на сполохах ветра. Там же пролегал и проспект. Проезжающие автомобили, казалось, коченели как и укутанные до самых глаз люди, заискивающе поглядывали на светофор, тягуче трогались, нехотя замирали на новых дорожных препонах.

— Пока не знаю, — приторно улыбнулась школьница и фамильярно постукала коготками по стеклу его фужера. – И пока ещё не ваша. – Смех. Как у проституток в бане. – Зачем торопить вечер?

— Затем, что тебе завтра в школу, — не удержавшись, негромко, но твёрдо произнёс Сергей Сергеевич и, не давая опомниться старшекласснице, заключил:

— Одиннадцатый час уже. А сотрудникам этого заведения хоть бы хны, что у них подростки в зале сидят.

— А вы мне не отец! – вскинулась она и тряхнула золотистыми кудрями. – Что я вам: мешаю? Сидите и пялитесь на свой коньяк. Выпейте его, в конце концов! И не будьте бякой. Я во время каникул успела соскучиться по вам. А вы!..

— По вас, — поправил он Светланову, но ту уже понесло. Сергей Сергеевич пока откровенно не прогонял её только из соображения рационального расходования энергии, то есть попросту ленясь. К тому же когда выгоняешь, некоторое время сам ещё тянешься за тем, кого выгнал, как бы по инерции, коришь себя, переспрашиваешь, подспудно готовишь извинения. Противно. Тем более в отношении Светлановой. Энергия, потраченная на такую неблаговидную работу, потом ещё долго тратится впустую, питает навязчивые мысли о последствиях, а к утру выливает чан стыда, да так, что пальцы на ногах подворачиваются на кафеле. А если ещё учесть, что выгонять предстоит Светланову, то степень разрушения автоматически удваивается. Мальчишки в гимназии по ней сохнут, коллеги – в ней души не чают, готовы за уши на медаль вытянуть. Один он относится к девчушке с предубеждением, ибо – из песни слов не выкинешь – жёноненавистник. И вот он избавляется от неё, а в понедельник является миру, имея на совести, допустим, выгнанную на мороз девочку.

Ах, да и чёрт с ней! Пусть сидит, раз ей так приспичило. Десять минут так с собой поболтает, глядишь, и втянется, и обо мне забудет.

Сергей Сергеевич потянулся к фужеру, элегантно обогнул им острый шерстяной локоток и поднёс к губам. Что-то зажурчало над ухом в миролюбивом тоне, но Сергей Сергеевич не вникал.

Над исполненным электрического сияния проспектом был протянут огромный треплемый ветром плакат. На нём, то ли от мороза, то ли от преломления лучей подсветки домов сытостью и успехом лоснилось скуластое лицо неизвестного мужчины примерно его лет, принадлежавшего к тем божествам, что живут какой-то иной, не обременённой мирским бытом жизнью. Лицо улыбалось во всю ширину белоснежного рта и о чём-то повествовало. Сергей Сергеевич перевёл фокус на отражение своего лица, сличил с образцом над проспектом и вывел – не конкурент ему. На фоне скуластого он, Сергей Сергеевич, прямо фунфырик какой-то в вязаном свитере с горлышком и малолетней поблядушкой напротив. До сорока – всего ничего. Совершенный старик. Ни семьи, ни детей, ни перспективы, только мама в хрущёвке температурит.

Сергей Сергеевич выпил ещё и хотел, было, ненадолго свернуть с анфилады своего неустройства, порицания и позора в утлый коридор памяти, куда обычно заскакивают в таких случаях, но тут раздался новый звук. На этот раз трескучий и откуда-то сверху.

— Не занято?

Рядом протянул руку к пустому третьему стулу подросток. Здоровенный, под два метра акселерат, наголо бритый, в какой-то совсем не по-зимнему лёгкой брезентовой курточке и глядел на него воинственно. Светланова хлопала глазами, а Сергей Сергеевич едва подавил в себе желание попросить его напрямки забрать со стулом и соседку.

— Если садиться, то, брат, извини. Видишь, и так на одного больше. Разве что стул…

От такой неожиданной прямоты Светланова минуты на две умолкла. Акселерат же вразвалку понёс добычу в противоположный угол, то и дело оглядываясь и хмурясь, а Сергей Сергеевич посмотрел ему вслед с завистью. Лет пятнадцать – шестнадцать ему, не больше. Примерно столько же ему, Сергей Сергеевичу, было и тогда. Вернуть бы всё назад и не упираться на математике, доставая из себя через силу потухший было уже сон, привидевшийся накануне и тянувший в груди, пока неприятная и гундосая учительница что-то заискивает с мелом у доски. Одноклассники записывают за ней, перешёптываются и лишь он не в силах сосредоточиться на формулах, потому как перед глазами совсем иное: в инфернальной синеве потёмок маячит огромный белый свёрток. Он покоится на тахте в гостиной, кажется – раннее зимнее утро, а дальше провал. Но странное чувство, проистекающее оттуда, словно из пустоты, не отпускает и подбивает прикладывать всё новые и новые усилия приоткрыть интригующую завесу. Вот он и сидит за партой, судорожно припоминает подробности и на свою беду их достаёт-таки.

Затем март и странный, по форме как уменьшенный лекторий кабинет музыки, забитый под завязку соискателями на литературные лавры в конкурсе рассказов из девятых, десятых и одиннадцатых классов. Он сидит в углу на самом верхнем ряду, на подоконнике, так как каждое сиденье внизу занято, и сквозь головы выглядывает, что происходит у рояля. Изредка, когда головы как по команде выстраиваются перед ним в одну линию, он обращается к окну на грязный и омерзительный март, проступающий через омертвевший куцый снег, и с опозданием размышляет – стоило ли ему вообще участвовать в этом конкурсе? Когда на уроке русского языка объявили, что один из столичных литературных журналов устраивает состязание, он вспомнил этот свой сон и за неделю перевёл его на язык рассказа: шестистраничного, отпечатанного на работе матерью в перерыве на обед; странного и до ужаса нелепого, когда его читает вслух чужой голос. Особенно финал. Там четырнадцатилетний мальчишка засветло просыпается на тахте в облике сухонького старичка и никак не может уснуть вновь, томясь в необъяснимом страхе перед зимне-восковой темнотой окна и необходимостью подниматься в школу через несколько часов. Так он и лежит, дожидаясь трели будильника, но тот нем, как и утренний свет, словно понимающий отчаяние этого странного человечка, и оттого не занимающийся. Одеяло плотней прирастает к тахте, сливаясь с потёмками комнаты, улицы, с обуглившимися от оттепели деревьями, с лоснящимся тюленевым блеском асфальтом, грязной обочиной, автомобилями, припаркованными у домов и, собственно, самими домами, где ни в одном из окон так и не зажигается свет. На тот момент юный Сергей Тихонов мог лишь смутно догадываться, что` означала интуитивно описанная им в конце рассказа радость учителей и одноклассников от известия, что на его тахте обнаружен пустой кокон в человеческий рост.

У рояля успело собраться самое настоящее жюри во главе с директором школы. Рядом, помнится, стояли сухопарая завуч, две тучные преподавательницы русского языка и неизвестная очень красивая стройная женщина лет тридцати пяти, которую представили в качестве редактора этого самого журнала. Ещё до того, как она объявила, что произведение победителя будет опубликовано в номере, он почувствовал, что голос её будет тихим. Что сама она, несмотря на высокий рост и выправку, будет робкой. Но что по- настоящему привлекло в ней – длинные и тонкие как у пианистки пальцы рук. Эти пальцы буквально ворожили.

Она благодарит собравшихся за участие в конкурсе и вносит большую ясность касательно поощрений. Из сорока соискателей объявят лишь первую десятку с отметкой за четверть «отлично». Третьему и второму месту к тому же предложат принести ещё по два рассказа на предмет ознакомления и вердикта возможности публикации в журнале. Ряды заметно оживляются. Принялись объявлять фамилии и названия рассказов. Под хлипкие аплодисменты автор выходит на сцену, берёт поощрительную грамоту и с поспешностью удаляется на своё место, пока по спине оползнем сходит студенистая аннотация произведения.

Наконец добрались до призёров. Девятый класс «В», кроме него, представляют ещё четыре отличницы, в обыденности школьных дней страшно ревновавшие к успехам друг друга, но перед слепым оком всеобщего школьного состязания уместившиеся теперь на трёх креслах, умилительно держась за руки и страдая от факта, что даже при самом лучшем раскладе кто-то из них окажется вне мест пьедестала. А вышло и того хуже – о них и не вспомнили: третье место достаётся забвению, — даже силуэта не осталось от призёра, — второе – безобразной десятикласснице в круглых очках и с коричневым пухом волос под носом. Ей, пожалуй, хлопают только учителя и редактор. А победитель?

Объявлять победителя берётся прекрасная и загадочная редактор. Все как бы подаются вперёд, замирая, а она, как назло, берёт новый вираж интриги, благодарит участников, толерантно замечает, что будь её воля, она бы им всем отдала первое место, но конкурс есть конкурс и победитель должен быть один.

«Автор, чей рассказ объявят победителем – безусловный победитель. Бесспорно первый».

«И тем удивительней беседовать о нём с преподавателями, когда оказалось, что автор совершенно не проявлял себя прежде. Так сказать – совершенное открытие. Едва ли не будущий Кафка».

Тут учителя снисходительно улыбаются, а те немногие из школьников, кто, видимо, знаком с его творчеством, — Сергей, кстати говоря, тогда о существовании Кафки знать не знал, — многозначительно переглядываются, готовясь через литературный талант породниться с чехом.

На подоконнике же сидится неплохо – настолько неплохо, что от волны тщеславия, накрывшей аудиторию, долетают разве что одинокие брызги: спускаться за наградой даже и не думается.

Прозвенел звонок. Несколько визгливо-надсадных голосищ затевают истошный спор у самых дверей. Зауч вылетает на расправу как пробка из-под шампанского, а редактор просит будущего лауреата остаться с ней тет-а-тет для дополнительной беседы. Из утробы доносится томное воздыхание одиннадцатиклассника, что в разросшемся напряжении вызывает реакцию разорвавшейся бомбы, а сам Сергей, пока вокруг задыхаются от хохота, беспокойно смотрит на часы: «Подростки с улицы Деграсси» должны начаться через восемь минут. Придётся бегом…

Редактор выдерживает ещё паузу и вдруг произносит название его произведения.

Сердце ухнуло с подоконника на асфальт и поскакало куда-то дальше, за автобусную остановку, за перекрёсток. Он поднимается и на ватных ногах лавирует вниз между рядов. Аплодисментов он не слышит, хотя, вероятно, они есть. Наконец – он у рояля, сперва берёт грамоту, а затем соприкасается и с сокровищем: он мягко пожимает руку редактора, прекрасную, мягкую, прозрачную. И оттого, что она ему улыбается мягко и почти сконфуженно – причём ему одному, — становится совсем не по себе.

Сергей Сергеевич вынырнул назад и допил коньяк. Тепло наполнило живот и грудь. Светланова же безобразно развалилась на стуле и не думала уходить, хоть в противоположном углу неожиданно обнаружилась её «компания». Её минут десять звали к себе, а она им рожи корчит – что за человек? Всё это время, пока он смотрел сквозь неё, она плодила какую-то ересь и нисколько не смущалась пустоты на его лице. Казалось, что это ещё больше заводит её. Вот и ещё коньяк ему принесли, хотя он не заказывал.

Похожие

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *