Литературная пауза: «От лукавого» Часть-2

— Тебя, Ванюша, только за смертью посылать, — упрекнул его Петрович невесть за что. – А бутылка-то вот она.

— Да он с самого приезда сюда какой-то чудной, — проговорил Борисыч и вгрызся крепкими зубами в крупный кусок мяса. – Всё в избе пропадает. Что ты там нашёл? Хата и хата.

— И шашлык чуть не погубил, — подлил масла в огонь Петрович, хватаясь за бутыль. В наступавших стремительной поступью потёмках стеклянный бок отливал совсем не земно-коньячным, а прямо каким-то дьявольским, потусторонне-огненным свечением.

— Суховат, — цыкнул зубом Борисыч, — но есть можно. Кетчуп-то хоть принёс?

Ваня по-прежнему стоял столбом, не в силах разобраться, как всё это понимать? Когда это они успели обернуться, переодеться (и, собственно, где – не в избе же!), расположиться вот так вот по-свойски? И самое главное – шашлык! А он-то как проскользнул мимо него? Поди, не за пять минут сготовился?

С другой стороны, такое ощущение, что уже часов девять, не меньше, хотя должно быть не более половины восьмого, ну, восьми от силы.

— Который час? – выдавил он из себя, обнаружив, что часы на руке замерли на зарубке в 18.58.

— Время ср…, а мы не ели, — заворчал Петрович. – Да сядешь ты, ей богу! Давай стакан бери, Зожник ты наш.

— Начало десятого, Ваня, — мягко вплыл Борисыч и одними глазами препроводил молодого на покрывало. – И действительно, кончай уже валять этого, тёзку своего: то с полчаса в избе в пустой угол глазами лупишь, то мясо без присмотра бросаешь. Хорошо, что мы обернулись – видите ли, плавать ему вздумалось! Как ты только выплыл? Геннадьич говорит, это только кажется, что вода тут спокойная. А у дна так крутит, что чемпионы Европы не выныривали.

— Пьяный он был, — почти шёпотом промолвил мистический Геннадьич: очки были сняты, но глаза закрыты; брови нахмурены, а голова чуть откинута назад, словно он переживал некий мучительный спазм.

Ваня же, потеребив мочку уха, припал лишь на левое колено, как на изготовке перед стрельбищем, и подставил стаканчик.

Борисыч дёрнул щекой.

— Значит, без кетчупа.

— Что? – не понял Ваня. – Ах, кетчуп! Я счас…

— Да сиди уже, — махнул рукой Борисыч. – Лучше уж без кетчупа, чем тебя по лесам искать. Сейчас как выкинешь канделябр какой – ищи тебя.

Ваня сглотнул, донельзя смущённый такими наистраннейшими разговорами, виновато медленно извлёк из тёплой миски три тёмно-коричневых куска мяса и для верности понюхал. Пахло очень аппетитно.

Разлили по стаканам. Вся тройка переглянулась, как бы тостуя одними глазами, и приложилась к пластмассовым граням. Ваня тоже поднёс пластик к губам и даже вообразил, как колючее пойло обжигает гортань, но не донёс. В стакане, под углом в сорок пять градусов, на таявшем хвосте уходящего за горизонт снопа света, под рифлёной гранью ритмически проходили концентрические круги, словно бы где-то в отдалении по направлению к ним осуществлялась мощнейшая вибрация тверди от шагов исполина, направлявшегося сюда. Ваня поднял обеспокоенное лицо и встретился взглядом с Петровичем. Петрович же, опрокинув одним махом стаканчик и восчувствовав благость градуса, благополучно успел оттаять и повести себя не менее странно: он улыбнулся, кивая Ивану, и заговорил таким манером, словно был прерван какой-то недавно устроенный между ними разговор.

— Да, Ваня, непростые времена. Всё с ног на голову. Впрочем, раньше думаешь было проще? Где там! Была, правда, идея. Сверхчеловек, заменивший господа Бога тут и сейчас, распространяющий слово своё по миру и заключая в политзаветы добродетели о вселенском равенстве. Пороки изведены вместе с утилизацией брака человеческого. Единый концепт восприятия мира и все ресурсы не на конкуренцию, а на новый виток эволюции. Каково?

Ваня лишь пожал плечами, с изумлением переводя взор на Борисыча. Но того, как показалось Ване, штырило: между подбородком и шеей у него раздулся самый настоящий зоб, словно пойло поперёк горла встало. Ваня подался к нему на помощь, но тот мягко пресёк, мол, сам справлюсь. Геннадьич в свою очередь, как и Петрович, казалось, даже не почувствовал, насколько, видимо, было крепким пойло. Он поглаживал подбородок и как бы размышлял вслух.

— Да-да, — облизнул он губы, — дело было тоже летом. Как сейчас помню: запах пота такой, словно он впитался в стены намертво и не выветрить его никак. А я, в общем, спокойный, как обычно, пусть и с волнением небольшим, но не до мандража. Рабочее, одним словом, волнение, но в то же время есть и что-то новое в ощущениях, нехорошее, что подбивает слабость допустить. Не знаю, как передать. Как будто выходишь на поединок и готов к нему, вот только заранее знаешь, что обречён, и вопрос лишь когда? А начал-то хорошо. Даже превосходно. Три боя на одном дыхании. В полуфинале, правда, один раз нога поехала. Чуть не поймали меня. Но успел переложиться, подобрал момент и – бросок! Чудо как хорош. Таких и не было потом. Всегда его вспоминаю, когда на сердце камень. Не сделки, не свадьбу свою, не рождение сына – а его. И финал. Передо мной грузин. Какой-то серый, тяжеленный, как валун под гору, глаз его не вижу, только горбатый нос и от трико как будто болотом тянет. Начинаю бороться. Не чувствую его. Не могу прочитать, что он предпримет? Когда ждать прохода? Пробую наугад, но мимо. Я даже слышу его смех. Начинаю уходить, рискую, подбираю момент: вот и шанс повторить полуфинальный бросок! Но тот на чеку. Обрушивается на меня сверху. И не сбросить его никак. Так я под ним и кручусь, как зерно под жерновами. Хочу просто выбраться. Но словно под завалом я, и – страх! Панический. Откуда он? Мне и победа теперь даром не нужна. Только бы воздуха, хоть один глоток!..

Геннадьич судорожно вдохнул и снова закрыл глаза. А Борисыча уже отпустило. Он утирал жирные от мяса губы и то и дело морщился, как бы прикидывая – стоит говорить, не стоит. Наконец, видимо, решился.

— Я ведь не хотел идти помощником. – Взглянул на Ваню, на Геннадьича. – Работал с юношами. Помнишь ведь, Вань? Нормально работал, вот как сейчас. Но Петренко настаивал к нему в помощники. Я, конечно, понимал всю степень риска. Ведь если погонят взашей – так всех. И не будут там разбираться: главный тренер, не главный. Но убедил Саныч. Пообещал, что оставит в клубе при любом раскладе. Даже, если в главной не пойдёт. Так ведь и не пошло. Да так, что хоть волком вой. Что ни игра – мучения одни. На тренировках – косые взгляды, разговоры в полшёпота да через губу. А тут ещё и Кирюша. Он-то куда? И со мной вроде бы как дружит и у Саныча на побегушках. Каждую игру с ним, каждое слово его ловит, поддакивает, «что угодно, ваше сиятельство?». А после игры – ко мне в кафе: «Ты понимаешь, Родя. Саныч то, Саныч это. Вы уж там давайте. Саныч недоволен. Тьфу…». Ну, езди ты с Санычем, ну пей с ним. Больше от тебя и не надо. Но как говорят в народе: опасней дурака – дурак с инициативой. Чувствовал я, что-то будет. И вот проигрываем, под свист трибун уходим в раздевалку, а на вип-ложе в этот момент дискуссия: снимать, мол, Петренко или не снимать? Как я узнал потом, больше балаганная. Не собирался Саныч шашкой махать. Но тут малец с поправкой влез: «Саныч, — это Кирюша наш, значит, — конечно снимать! Дальше – только хуже будет! Где это видано, чтобы Динамо плелось в хвосте таблицы?» Наступает оглушительная пауза. Саныч смотрит на Кирилла, а тот, почувствовав уверенность, добавляет: «А если снимать – так всех!» Меня, значит, тоже. Нас после игры и сняли. Я к себе в кафе. Там узнаю этот разговор в вип-ложе. И тут Кирюша приезжает. Как ни в чём не бывало. Пьёт, балагурит, но искоса поглядывает на меня. Каков я? Знаю что, нет? Я наливаю ему. Он пьёт, не ломаясь, что задаром. Я опять наливаю и выкладываю ему всё как есть… Видели бы вы его, господа! Это было лицо человека-героя, который за правду и друга не пожалел. Или даже… как бы это лучше сказать?..

Родион Борисович попытался пальцами нащупать в воздухе невидимые струны, подобрать с помощью их более точное сравнение, но сдался.

— И ведь понимаю прекрасно. Разговоры разговорами, но в клубе меня не оставят. Потому как если убирать, так убирать всех. И на кого обижаться? На Кирюшу, что ли! Кто его знает, куда он со своим языком-то? По большому счёту его оберегать надо. А как хотелось вмазать по этой бесстыжей морде!

— Вмазать! – ответствовал неожиданно Петрович и разлил по стаканам вновь. Борисыч и Геннадьич посмотрели друг на друга как бы удивлённо и впервые. Подняли стаканчики и потянулись друг к другу чокнуться. Ваня тоже чокнулся, несколько сконфуженно и растерянно, что так и не уяснил для себя разгадку, откуда круги в толще, да и вообще… Хрустнул пластмассой, влил в себя и чуть удержался, чтобы не выплюнуть это пойло. Ему показалось, что он одним махом ежа проглотил. Глотку драло нещадно, а от воздуха, что он ненароком пропустил через гортань, ожгло как огнём. С минуту он утирал слёзы и кашлял, тогда как тройка преспокойно сидела себе и не обращала на него внимания. Наконец, справившись, он выхватил себе помидор, но съесть не успел. Он почувствовал, как от земли под покрывалом проистекает слабая, но постепенно усиливающаяся вибрация – как будто миллионы ног отбивают строевой марш, то ли удаляясь, то ли приближаясь, а, может быть, и вовсе ступая по кругу. Он одними глазами метнулся от помидора к Петровичу с Борисовичем, которые странно смотрели на и сквозь него одновременно. От них – на покрывало, затем вновь на помидор; отложил его в жестяную миску и приник правым ухом к покрывалу. Он понимал, что выглядит в таком положении крайне нелепо, и, в общем-то, был готов к хохме в свой адрес, но Петрович спросил совсем иное:

— Как они там?

Ваня сглотнул.

— Вы о чём?

— О чём – о чём? – передразнил он, впрочем, мягко, как бы разделяя и, быть может, даже, завидуя этому непониманию. – Ты думаешь, земля сама плодится? Из пустоты? Нет, брат. Её питать надо. Ой, как надо! И ведь кем попало – не выйдет. В этом вся загвоздка. И какая!..

Улучив момент, Ванины брови в самоволку покатили вниз, и потребовались недюжинные усилия, чтобы вернуть их на место. Что это значит? Какая загвоздка? Кто плодится?.. Петрович, не отрываясь, смотрел на него, и взгляд был, как рентген – насквозь, как проверка самой сути Ивана, где особое место занимало далеко не осведомлённость дел, которые тут, видимо, подразумевались между ними тремя, а выяснение или даже разоблачение – свой он или нет? Пусть и на интуитивном уровне. И хорошо бы что-нибудь ответить такое – маршруту верное и супротив затаённых силков пластичное, — нечто сродни смиренному согласию экзаменуемого психа в ответ на каверзные вопросы инспекции на вменяемость в богоугодной лечебнице.

Иван непроизвольно сглотнул, осмотрелся вокруг и ухватился за бутыль.

— А что это за?.. коньяк?

— Коньяк? – переспросил Петрович и вдруг расхохотался во весь голос. – Да-а господа, а ведь, пожалуй, в этом что-то есть! Да будет тебе известно, дорогой друг, то, что ты изволил наречь коньяком, есть результат древнейших измышлений аваров. Был такой кочевой народ. Жил на этих землях этак тысячи полторы лет тому назад. Исконное название утратилось, да и к чему оно? В нашем обиходе он, – повёл подбородок в его бок Петрович, – «перчик». Об ингредиентах говорить – дело весьма долгое и нудное, а вот об эффекте?.. Как оно тебе?

— Честно?

— Другого не берём!

— Если честно, — в раскачку начал Ваня, (честно ему отвечать не хотелось), – очень крепкий. Как будто дикобраза проглотил, а тот назад прёт.

Петрович довольно крякнул:

— Понимаю.

— Но тут, видимо, сноровка нужна.

— Какая тут сноровка? – донёсся скрипучий голос Геннадьича. – Пей и всё. Не всё ж языком. Ещё по одной, что ли?

— Как минимум, — подхватил Борисыч с жаром.

Разлили по стаканам. Потёмки загустели уже едва ли не до настоя полнолунной ночи с серебряным отблеском от глади мерно двигающейся реки. Иногда тревожился ветерок, но мгновенно затихал на самом взлёте. Ваня представил, как ему придётся опять через силу проталкивать «перчик», собрал волю в кулак и заранее скривился, однако на сей раз глотки` дались не в пример легче. Более того, он почувствовал, как язык словно оттаивает и различает нечто сладкое, как от конфеты «Шок», известной метаморфозами вкуса.

— Культуры нам всем не хватает, — вдруг проговорил Петрович. – Да что за примером ходить. Взять меня. Хамоват, истерике поддаюсь, бывает. И нервы ни к чёрту. А всё отчего? Истории не чувствую за собой. Как у тех же династий. Когда уже пятое поколение баронов или графов. Отсюда и самодостаточность, и порода, и уверенность, и манеры. Совершенная готовность ко всему, и особенно к успеху. А я что? Или кто? Из грязи в князи? Мелко это всё. И запасу нет. Это я сейчас понимаю. А в молодости? Хотелось всё и сразу. Оттого и лез, куда не следует и маневрировал по краюшку на грунте.

— Алчность! – с оттенком замогильного холода провозгласил Геннадьич так, что все вздрогнули. А затем вполне обычным. – Быстрое обогащение – это срок, который в лучшем случае становится условным.

Хмуро кивнули, Петрович же суеверно поплевал через плечо. А Ваня к своему удивлению только теперь заметил огонь. Верней, он всё время чувствовал его присутствие и тепло. А теперь как бы узрел явно, как в минуты глубокого и неудобного молчания, когда замечаешь что-то постороннее, скажем, сочный хруст от мелких камушков или битого стекла под шиной медленно проехавшего мимо вас авто, в то время как подбираются слова для расставания или признания. Отблески вроде бы мирного потрескивающего пламени, отражались на лицах, но придавая выражениям нечто мистическое, и изобличающее самые тайные и коварные помыслы.

Казалось, что могло скрывать миролюбивое лицо Борисыча? Ан-нет – пляшет огонёк вокруг его треугольного носа и норовит ухватить за кончик, и Борисыч чувствует эту охотничью пляску, и то и дело меняет положение тела, лица: то лоб подставит, то круглые щетинистые бока щёк; Петрович – так тот лица не прячет, но нет-нет, да поморщится, словно опалил брови. А Геннадьич отстранился полностью: его скрывала плотная завеса потёмок, но Ивану казалось, что оттуда поблескивают красные огоньки хищных глаз.

И тут Ивана прошиб пот. А ведь и вправду! Два красных глаза! Только не от Геннадьича, конечно же, а левей и выше. Вот и движение в кустах.

Мелькнула тень, крупная, размашистая, как чёрные крылья гигантского ворона, ударившего по купине и взметнувшегося в прекрасное стрекочущее ночное небо. Ваня всмотрелся пристальней: метрах в пятнадцати на возвышении за кустом замерла чёрная стать матёрого волка, и настороженно осматривало их собрание. Крик встал комом в горле, словно невидимые тиски сдавили его. Ваня перевёл взгляд на Борисыча, чтобы тот как-нибудь рикошетом от Вани сам распознал опасность, но тщетно – тот добивал бутылку, разливая по стаканчикам последнее.

Тем временем волк, наверное, заметив, что его обнаружили, прижал к земле голову и замер, как если бы притворился деревянным истуканом.

— Не бойся, Ваня! – донеслось до слуха Ивана. И так это точно соотнеслось по времени и месту, что показалось, как если бы это сам волк предупредил голосом Петровича. – Это с непривычки кажется, будто бензина выпил. А «перчик» наш почти безобидный.

— Можно даже сказать – ласкательный, — мягко прошелестел Борисыч

— Может, и втянешься, — многозначительно добавил Петрович.

— За-зачем? – переспросил затрясшийся от испуга Иван, ибо волк глядел на него в упор.

— Эко тебя разобрало! – рассмеялся Петрович. – Впрочем, и меня трясло. Всякие образы мерещились. Я тогда ещё подумал, что пространство вокруг – никак не нагромождение органической и неорганической природы. Это чересчур просто и неряшливо. А надобно предлагать его пронизанным волнами, которые вполне себе и видимы, и осязаемы, мы просто лишены возможности ухватить их, как струны на гитаре, и воспроизвести то, чего просит состояние души. А вот выпив «перчика», пробуждаемся, что ли. И можем сотворить себе любую благодать! Я тогда свирели захотел. Поиграть. И так, что хоть волком вой! Кстати, — оживился он, — и завыл. Мне потом рассказывали. Да так правдиво, что товарищам не до смеха было. А мне казалось, что я играю. Ныне этого нет, — заключил он и отчего-то горько вздохнул. Поник и, ёжась как от холода, влил в себя «перчика». Выхватил из тарелки нечто, что с хрустом провалилось в его рот, и неожиданно обернулся в сторону куста, где полагалось быть обнаруженным волку. Сам Ваня смотрел сейчас лишь на Петровича, боясь встретиться с волком глазами вновь, и теперь ждал лишь, как всю их компанию поднимет волна переполоха. Вот и Петрович на миг остановил свои челюсти, сейчас крикнет. Ваня даже подобрался, чтобы сподручней было дать дёру к избе, однако тот, как ни в чём не бывало, продолжил хрустеть и вздыхать. Ваня пересилил себя и украдкой взглянул на куст ещё раз. Но, слава Богу, там уж никого не было.

— Чего не пьёшь? – бодро поинтересовался Борисыч.

Ваня хотел ответить, и даже решился уже вместить в ответ всё, что его терзало в последние несколько часов, но неожиданно он почувствовал, как его одолела неслыханная слабость. Захотелось спать так, словно веки налились свинцом.

— Не знаю, — едва вымолвил он. – Не успеваю за переменами…

— Соображать в нашем деле – всё, – печально изрёк Петрович и неожиданно подскочил к Ване, подхватив из его рук стаканчик и влив в его рот «перчик». – В спорте не такая цена ошибки, а в нашем деле… Истина, отделяющая жертву от жреца, – есть расстояние в секунду. Зазеваешься – и хвать тебя! Для великой цели. Мало кому известной.

Третий стаканчик пошёл мягко, как тёплый кисель и неожиданным образом встряхнул так, как если бы на него вылили ушат холодной воды. Что-то снова стучало под ним, но уже настойчивей просилось наружу, как собственное сердце в минуту страха и отчаяния. Ваня склонился ухом к земле, уже совершенно не стесняясь своего глупого положения, и спросил:

— Кто они?

С минуту царило молчание, разбавляемое лишь треском костра. Борисыч сосредоточенно осматривал место вокруг себя, попутно выискивая языком мясные занозы, Петрович умилительно улыбался себе под нос, и только невидимый во мраке Геннадьич отозвался:

— Вся штука в том, что хозяин может быть только один. Если их несколько – это беспорядок. Хотя и хаос – это особая форма порядка. В нашем же случае источник наполняет лишь одного хозяина. На второго не рассчитан. И принято думать, что достанься источник рту благородному, наступят разительные перемены. Это заблуждение. Я видел такие примеры. Ни за что сошли, бедняги. Далеко не глупые ребята… Определяющая разница жреца не в том, что именно он берёт от источника, а в самом источнике. Иной попросту не подступится. Ну, восхитится преображением мира, может быть, пойдёт дальше и сможет довести себя до такого состояния, когда ощущаешь токи земли, именуемые поиском, но затем-то – непременный провал.

— А у нас и того преображения почти не осталось, — подхватил Петрович. – Чтобы от земли протянуть всего-то одну скудную жилку, сколько народу гробится! Не рационально.

— Не рационально, – как во сне повторил Борисыч, поднялся на ноги и направился к реке. Вскоре от небольшого мыска послышался негромкий плеск, кряхтение и ещё какой-то звук, наподобие того, как из рук выскальзывает бутылка.

— Хороший всё-таки лещ! – выкрикнул оттуда Борисыч, весьма довольный собой. – Килограмма на` три точно. А ведь уходить хотели. Как чувствовал, надо сделать паузу, выждать. Место хорошее – рыба сама и придёт.

— Борисыч! – крикнул Петрович и вдруг заговорщически подмигнул Ване. – Глянь в избе ещё бутылку. Ванька добавки просит.

— Враки! Ничего я не прошу!..

— Ну, будет-будет тебе, — улыбнулся Петрович. Борисыч тем временем направился к избе.

— А вот с нефтью, брат, у нас тяжелей выходит. Да и не только с нефтью. В общем-то, разницы нет – какой ресурс искать. Или, если проще – потенциал.

Ваня нахмурился.

— В каком это смысле?

— В обычном. Ну, для примера, как ты думаешь: есть ли у нас нефть?

— В стране, то есть?

— Ну, пусть в стране.

— Есть… вроде бы. Верней, точно есть. Вон, — фамильярно кивнул он в сторону Геннадьича, неожиданно осмелев, — предприятия, концерны. Транспортировка, там, переработка…

— Это понятно. А, к примеру, месторождения?

Ваня скривился.

— Вряд ли. Нет, я читал, конечно, что где-то на Гомельщине есть что-то, но по сути…

— Правильно читал, — кивнул Петрович. – Всё так и есть. А как ты думаешь, нужны ли они?

— Кто нужны?

Петрович одними глазами указал на покрывало.

— Я опять вас не понимаю, — развёл руками Иван. – Скважины, что ли?

В этот момент он вдруг ясно почувствовал, что от земли, вибрирующей под ним, и ему самому передаётся этот ритм. Словно он – продолжение некоего пульса, окольцовывавшего и этот лес, и эту реку и даже небо, слегка мигающее как освещение в комнате при скачущем напряжении. Петрович же всё также таинственно улыбался.

— Что-то мне нехорошо, — шумно выдохнул Ваня и упёрся для верности двумя руками в урчащую землю. Где-то сбоку снова полыхнуло горящими из темноты глазами. Геннадьич и Петрович неожиданно оживились.

— Нужны Ваня, — прошелестел вдруг у самого уха подскочивший Петрович, — нужны. Только не совсем скважины, хотя и они, конечно, тоже нужны. А нужны в первую голову те, кто её может направить, понимаешь? Даже если той же нефти у нас будет как в Ираке – то есть до хрена и больше – это не выход. Это только лишние торги хозяев. То есть – хаос. Особая форма порядка, как ты помнишь. Но у нас порядок свой, хоть и не мы его устанавливали, равно, как и не нам его упразднять.

Из всего, что говорилось, Ваня понял только одно. Но понял ясно и отчётливо, — он понял, что его накрыло — да так, как никогда прежде. Где-то в утробе его назревали рвотные позывы, больше от страха, нежели по причине интоксикации. Всё его тело периодически охватывали некрупные и короткие судороги. Несколько раз до спазма хватануло в груди, но мгновенно отпускало, уходя по ногам в землю. Петрович же, в некоей дикой позе раболепия отчего-то пятился, как рак к кустам, и всё говорил-говорил Ване, удаляясь.

— Ты не волнуйся, Ваня. Всё будет хорошо. Геннадьич – он профи. До последнего не выест. Хотя небольшой риск всё же есть. Только где его, Ванюша, нет? Зато, если выгорит, будешь жить, как человек. Будешь-будешь. Поверь мне. Если только окажешься тем, кто нужен. Тем, кто может. Тем, кто важен. Ты ведь хотел себе квартиру в доме Саныча? Купишь. И ещё останется. И ещё много-много раз останется. Через пару лет ты себя не узнаешь. Ты только потерпи и окажись тем, кого мы ищем. Тем, кто нужен. Тем, кто может. Тем, кто важен.

Неожиданно Ваню отпустило. Вокруг затихло: ни птиц, ни ветра, ни костра – ничего, будто оказался в звукоизоляционной комнате. Лицо Петровича застыло в странной гримасе, будто рядом проехал ассенизатор, и стало похоже на восковую маску – жёлтую, неподвижную, склонённую у самой земли. Но это было ничто в сравнении с Геннадьичем. Тот, вынырнув из мрака, ни с того ни сего оскалился, как дикая собака динго вжал голову в плечи и чуть присел на корточки, готовясь к прыжку. На мгновенье у Вани, видимо, случилось помутнение рассудка, ибо человеческая фигура в неестественной позе издала тягучий низкий звук, напоминавший рык льва. В мозгу само собой вспыхнуло слово «ристалище». Геннадьич походил теперь на деревянного божка, запрокинувшего голову вверх! Какое-то время он рычал в небо, потом сжал ладонь в кулак, медленно занёс вверх и стремительно обрушил в землю. Рука неожиданно легко и с хрустом ушла по локоть в грунт, а вибрация стала пульсировать явственней, мощней, как будто под землёй собирался гейзер. Геннадьич скалился, как хищник возле убитой им туши, упреждающий своим свирепым видом конкурентов. Петрович же, хоть по-прежнему оставался в застывшем положении, но пальцы его производили судорожные движения, как от невидимой потуги достать что-то, уцепиться, не выпустить. Вибрация стала ещё сильней. А Ваня испытал мощную и грубую эмоцию, за которую можно было бы принять крайнее желание обладать и тут же разрушать. Какое-то потустороннее состояние: как будто из него, по его собственной же воле вытаскивали драгоценную часть, чтобы уничтожить. А он не только не препятствовал этому, но наоборот, был рад, всецело желал и никак не мог дождаться, когда совершится это самое вычленение. Щенячий визг рождался в его груди, замирал и взмывал вновь.

Когда же показалось, что вот-вот произойдёт то самое, ради чего всё пульсировало и устремлялось к нему, он ощутил в боку пронзительный приступ боли, словно ему вспарывали без анестезии выстреливший аппендицит. Он взвыл, поджав ноги к животу, не успев заметить, что Геннадьич с силой выдернул руку из земли. По ней стекало что-то чёрное, тягучее, как густые-густые чернила. Коснувшись травы, капли зашипели, и от них пошёл удушливый запах, смутно напоминающий вонь канифоли. Геннадьич взглянул на Ваню, на его мучения, на то, как он подвывает, смиренно кивнул самому себе и силой стряхнул с себя студенистые остатки чёрного месива, задрожавшего в траве, как желе. Лицо его приняло вполне человеческое выражение, губы сжались в одну тонкую полоску и он отошёл к реке. Ваня же терпел адские муки. Казалось, его разорвёт от одного неосторожного глубокого вдоха. Он и так дышал как можно реже. Но вот, наконец, чуть отпустило, затем ещё, через минуту ему удалось глотнуть почти глубоко, пока боль не отступила вовсе. Измождённый, он отполз к первому попавшемуся деревцу и откинулся на ствол. По его лицу градом катился пот. Он закрыл глаза, глубоко дыша, и даже не дыша, а питаясь воздухом, как мясом после длительного и утомительного поста, постепенно различая вкрапления новых оттенков запаха – костра, жареного хлеба, шашлыка, зелёного лучка и эвкалипта, причём той его концентрации, каковая имеет место в русской бане, когда орошают им раскалённые шипящие камни. Чуть опомнившись, он открыл глаза и обнаружил возле себя Петровича, подносящего к его носу ватку и держащего у рта пластмассовую полную еды тарелочку.

— А вот и наш братка Иван! – ласково молвил Петрович. – Всегда говорил, что эвкалипт не хуже, а, может, и лучше нашатыря. Хотя, возможно, это индивидуально.

Ваня принял из его рук тарелку, откусил кусочек от остывшего шашлыка, хрустнул белым шаром зелёного лучка. Стало много лучше. Геннадьич сидел на прежнем месте и бродил задумчивым взглядом над кромкой воды. Борисыч сновал у дома, то появляясь, то пропадая за порогом, делая внутри, видимо, последние приготовления на ночлег. Петрович присел на корточки, поглядывал виновато и словно обдумывал, как лучше устроить предстоящий разговор.

— Ты уж извини, — решился он, наконец.

Ваня проглотил кусок мяса, прислушался к себе. Извинения его трогали мало. А вот вся эта чертовщина…

— Вы лучше объясните – что это всё было?

— Наводку нам на тебя дали, – проговорил Петрович без какой-либо подготовки и перехода. – Вот: проверяли.

— ?

— Ты не думай. – Петрович поднялся и миролюбиво плеснул ладонями. – Всё будет путём. Никто не желает тебе зла. Наоборот: хотели к хорошей работе привлечь. Бед не знал бы. Но… На разработку тебя не бросишь: ты за сутки скопытишься. Но что-то в тебе есть. Определённо есть. Этим должен заняться другой отдел. Геннадьич, как считаете?

Геннадьич улёгся с тихим вздохом на спину, заложив руки за голову, и проговорил, глядя в небо:

— Не он это. Саныч ошибся. С ним это бывает. Редко, но бывает. То, что он вибрации слышит и отзывается, ровным счётом не о чём не говорит. То, что может поток направить – хорошо, а вот удержать – извините. А какой тогда смысл? На заклание? Дело дорогое, да и не поможет. Наоборот – усугубит. Помнишь, как под Гомелем.

Петрович поёжился: видимо, вспомнил.

— Да, братка! Наше дело – дело такое, как у сапёра. Ошибёшься раз, и нет тебя. Будто и не бывало вовсе.

В глубине избы выругался Борисыч, споткнувшись обо что-то, и вслед за этим донёсся глухой звук перекатившейся по полу тары.

— А Борисыч тут каким боком? – решился поинтересоваться Ваня.

Петрович несколько смущённо, словно взвешивал, стоит говорить, не стоит, отвечал враскачку:

— Борисыч… Он, понимаешь, как бы в теме, но глубоко не посвящён. Да и не надо ему. Он больше как старый друг, с которым особых дел по работе не имеешь, но за жизнь говоришь обстоятельно, и поневоле касаешься и работы. Конечно, в нюансы разработки его не посвящаем. Если же узнает, большой беды не будет, однако лишнего в его присутствии, братка, трепать не надо. Хоть он и никакой не лишний. Как и ты теперь.

— Да я и сам не знаю: ни нюансов, ни разработок… Слушайте, ну ладно с землёй, а как же это вы так устроили, что одним махом полвечера слизали?

Петрович непонимающе уставился на Ваню. Геннадьич привстал на локте и с интересом воззрился на Ваню, но сказать ничего не успел. Из низкого нутра избы показался Борисыч, прихватив в руке бутылку. Пыхтя, как паровоз, он шумно сел, откупорил, и никого не спросив, принялся наливать.

— Между первой и второй – бутылкой, я имею в виду, — промежуток, сами знаете.

— Ох, Борисыч! Набрал ты форму! – Петрович улыбнулся, как Чеширский кот: широко, глазки плутоваты, а руки слегка дрожат.

— Ну, а как? – хохотнул Борисыч. – Всего-то и выйдет полтора литра на четверых. Нормально.

— Но с учётом полулитра «перчика». Пол-литра умножай на два.

— Ну, по бутылке выйдет. Разница-то, господи?

Пока Борисыч разглагольствовал, Ваня поднёс стаканчик к носу. Обычный коньячный запах. Скорей всего какой-нибудь «Иксо». Но пить ему уже не хотелось категорически, да и сосны вокруг покачивались, словно баюкая и припевая, что хватит уже, пора спать. И сам он весь как-то очень ладно уместился спиной на косом стволе. Он даже примерился к тому, чтобы прикрыть веки, но тут раздался повелительный голос Геннадьича, который по-прежнему неотрывно смотрел на Ваню:

— Расскажи.

Борисыч умолк и непонимающе уставился на Петровича. Тот в свою очередь вдруг сделался серьёзным, собранным, как будто приготовился зачитать доклад перед президентом. А Ваня, сам не зная, почему и откуда это в нём, вдруг почувствовал, что это будет за рассказ. Не понял, не предугадал – именно почувствовал. Он прикрыл глаза, и перед его мысленным взором сама собой пролегла заснеженная лесная просека, над которой пенилась полная луна, выхватывая на белой полосе две чернеющиеся сутулые фигуры в тулупах: одна – крупней, с широченным шагом, вторая – значительно меньше, едва поспевающая вслед за первой. Обе фигуры подчас отрывисто переговаривались друг с другом и надолго умолкали, углубляясь по сужающейся от подступавшего леса просеке дальше.

АвторАртур Мустыгин

Часть-1

Похожие

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *