Литературная пауза: «От лукавого» Часть-3

Часть-1 Часть-2

Наверное, перед смертью воздух всегда такой, холодный, как бы колкий немного, с буром гортани и комком переката. Его не глотаешь весь, а как бы всасываешь кусками; хочется то чихом разразиться, то, перхая, отлаяться, как псина шелудивый, собравши, наконец, в груди полную чашу, эту целебную взвесь обонятельных настоев, и засим исполнить очищение. Однако же не выходит. Какой только заразой не полнился мир? Чего не вдыхал в себя Блават?! – и дымчатый запах страха, и сладковатый смрад гнилой плоти, и феромонистую кислинку утехи, — но всегда он с хрустом перемалывал их, кроша на дробь, чтобы те, видимо, крупинками металлической взвеси изо дня в день забивали путь, не давая вдоху импульс нагнетательной волны. А теперь вот и срок, значит, вышел. Лёгкие изнемогли, дышать – как иглы глотать, и нет покоя мятежной душе. Жутко саднил правый бок, брюхо подводило от голода, нутро просило только улечься да слушать дыхание земли. И за этим сосредоточенным делом прислушиваться ещё к своему, соизмеряя свой проделанный путь с тем, сколь ещё долго будет существовать этот лес, эта бездна неба, когда он забудется окончательно. Небо же призывно мерцало над лесом блеском глаз сгинувшей стаи, в подлунной горсти то так, то этак высматривалась чудная геометрия их морд, и в каждой из них лукаво просачивался тот особенный оскал, с каким они обыкновенно заманивали какого-нибудь тщеславного пёсика в гущу леса на клык невинной страстишки – отмщения демонам.

Но он упорно семенил, прихрамывая. Третий день, постепенно, по спирали, Блават удалялся от точки облавы, занимая себя лишь пробегом запорошенного ельника, косогоров, устроением коротких передышек, в которых изредка выхватывал из обломков памяти припоминания отчаянного рывка своих по флажкам, даже не взглянувших на него, когда он запросто перепрыгнул Ойкумену пути. Напрасно ожидал, что последуют за ним, и сожалел теперь, что упустил момент, когда один из тулупчиков, раскрыв свой щербатый рот, дал дрозда над холкой и начал пятиться, выставив ружьё поперёк оскала. Отчего он помедлил тогда? Отчего не смог? Он даже заприметил на шее взбухшую жилку с едва заметной петлицей у кадыка, куда с упоением мог вцепиться б до струйной мякоти расправы. Ведь мог драть. И пусть бы смерть затем: теперь-то что? Остыв и ковыляя безнадёжным тлеющим трупом, подробно исследуя себя и выворачивая изнанку души, он ясно видел, что устроилась она у самого низа – там, куда обычно тычется носом переярок, изъявляя покорность вожаку. Вот, значит, кто он – молодняк, выкидыш меж исполинских колёс на оживлённом тракте, тот, кто влачит жалкое существование, пока или не раздавят, либо не сожрут, даже не надеясь на спасение.

Похожие

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *