Литературная пауза: «Пианино»

Пианино

Наталья Михайловна долго переминалась с ноги на ногу, прежде чем ткнуть в звонок. Как назло кнопку заело, пришлось несколько раз буквально вдавить её, пока насадная трель не отозвалась из утробы квартиры. Сквозь шум музыки и чьего-то противного тонкого смеха она расслышала приближающиеся шаги. Дверь отворилась и на пороге на неё уставились глаза полноватой невысокой женщины, с глубоким декольте, при виде которого Наталья Михайловна смутилась. Не то, чтобы она не ожидала своего рода приём, но понадеялась на авось, что вечер пройдёт тихо, без помпезности, и сама она облачилась, хоть и утончённое, но в наглухо закрытое серое платье. Но многоголосая вибрация людей, вкупе с едва ли не открытым бюстом хозяйки, убили надежду.

— О-о, вы, наверное, Наталья? – живо поинтересовалась женщина. – Здравствуйте. Серёжа очень обрадуется. Вы заходите-заходите. Почти все уже в сборе.

Хозяйка продолжала тараторить, затягивая внутрь, принимая у неё плащ и распоряжаясь остаться в туфлях. В коридор заглянул плешивый мужичонка в прямоугольных очках. В нём, — «Господи! Ты ли это?!» — Наталья Михайловна с трудом узнала одноклассника, которого не видела почти тридцать лет.
— Наташка, привет! – по-ребячески воскликнул Серёжа и распахнул объятия. – Ну, вот и ты!

Наталья Михайловна смущённо кивнула раз-другой и, опережая намерения мужчины, просочилась из объятий в гостиную, не давая возможности ввести её и объявить всему миру разом. Кто-то обернулся, натянуто улыбнулся, две смутно знакомые женщины с учтивым любопытством было подались к ней, но так и не дошли, ибо на полпути были окликнуты вопросом из другого угла. На том и кончилось.

В огромной гостиной, состоявшей из двух комнат и примыкавшей к ним кухни, стояли несколько круглых столиков с закусками, а мимо этих островков, как маленький, но стремительный катер, сновал с подносом нанятый на вечер светловолосый юнец, предлагая бокалы с вином. Вдоль противоположной входу стене располагалась длинная тахта, у других стен были расставлены мягкие пуфики. Почти все они, а также ещё несколько приставленных стульев были заняты. Кроме одного – с высокой деревянной спинкой, одиноко притаившегося в углу у чёрного пианино.

Гостей было порядка тридцати человек – все те, кто когда-то учился с Сергеем, хозяином дома, в разное время и в разных местах: в школе, в ВУЗе, в аспирантуре. Соответственно, все друг друга не знали, а потому и разошлись группками, кто-где. Вот призраки из детства, с которыми Наталья Михайловна очень даже дружила в своё время, а теперь даже подойти неловко, а вот и совершенно неизвестные ей люди, устроившиеся у подоконника, иной раз окликавшие не только Сергея, но и его супругу. Супруга Сергея, кстати, училась в институте в параллельной группе, а потому многих обзванивала именно она. Что же касается школьных товарищей, то их было тут что-то около полудюжины, и к ним время от времени с бутылкой рома подбредал сам хозяин, как бы подчёркивая их особый статус. Наталья Михайловна же, прослонявшись по гостиной и обмолвившись парой фраз с престарелой дамой, смутно напоминавшей приятельницу времён выпускного года, решила, наконец, устроиться в углу и понаблюдать за собранием со стороны.

Сколько она помнила Сергея, за ним всегда водилось нечто подобное. Он любил собирать вокруг себя компании, чтобы с одной стороны – вот так душевно, с другой – неоднородно, чтобы одна атмосфера дополняла другую, и если в темах наступал коллапс, на выручку приходил диспут соседних групп, тем самым постоянно, словно неиссякаемое журчание фонтана, наполняя неловкие паузы обсуждением с другого боку.

Некоторые из институтских однокашников Сергея были его теперешними сослуживцами, а вот супруга возглавляла одну из фармацевтических компаний, доставшейся ей в наследство после смерти отца. О супруге она совершенно ничего не знала, кроме тех восторженных отзывов, в которых её представил Сергей. В общем-то, и с Сергеем у неё были не самые близкие отношения. В школе они ладили в той мере, чтобы станцевать на последнем школьном балу танец-другой, пообещать видеться как можно чаще, но в дальнейшем разве что созваниваться и поздравлять друг дружку с какой-нибудь датой, спохватившись только по истечении трёх десятков лет. Наталья Михайловна теперь глядела на него и поражалась факту – как всё-таки безжалостно время! Конечно, Сергей никогда не слыл красавцем, но по-своему был притягателен. Однако теперешний портрет…

Наталья Михайловна выхватила с подноса бокал и поднесла к губам. Кисловато. С другой стороны, что можно сказать о ней, о женщине, которая и в молодости не купалась во внимании мужчин? Какой она кажется остальным? И морщины, и руки огрубели, пусть и по-прежнему стройна, с той же благородной выправкой, как и в школе, когда её ставили перед остальными одноклассниками в пример. Вот только…

Это «вот только…» всегда и всюду преследовало её: в гостях ли, в фитнес – клубах, на курортах и корпоративных мероприятиях, словно всё вокруг чувствовало некий подвох в ней, в женщине, не лишённой шарма и не обременённой бытовыми затруднениями, имевшей даже некоторое состояние и доходную службу. Тем ни менее остерегалось её, глядело с подозрением, как на сыр в мышеловке. Наталья Михайловна, в свою очередь, постепенно тоже привыкла к этой мистической настороженности мира и в исключительных случаях принимала приглашения. В данный момент её привело нечто исключительное. Ей очень хотелось увидеть его. Каким он стал? Вряд ли он такой же белокурый, как в юности, с голубыми глазами, застенчивый, будто не замечавший, как окружение словно встаёт на цыпочки и, затаив дыхание, ловит каждое движение его. Но его пока нет, пианино закрыто, иначе бы уже раскидывал пальцами пассажи, приводя в благоговейный восторг собравшуюся публику. Во многом благодаря именно этому номеру и проводился вечер: Сергей всегда обожал и настойчиво приглашал друзей, товарищей, коллег, чтобы похвастаться знакомством со всемирно известным музыкантом, вечно пропадающим на гастролях – великим… Для неё же он был просто Алик.

Тем ни менее музыка играла. Из угла доносились негромкие такты некоей композиции, достаточно нейтральной, чтобы не отвлекаться на все её переходы и приёмы, но притом улавливать подспудно, как он задаёт тон вечеру. Он, кстати, мог бы это играть на каких-нибудь гастролях в Пекине или Ванкувере перед богато одетой публикой, перед мужчинами во фраках и женщинами, чьи шикарные переливающиеся серебром платья стоят, как автомобиль; благодушно принимать поздравления и сонно, словно в оцепенении составлять план гастролей на следующие полгода, где его ждут, непременно ждут, не могут не ждать, ведь таких музыкантов, как он в мире – единицы. А таких, как она – миллионы. Но Сергей убеждал неделю назад, что обязан заскочить к ним и сыграть что-нибудь. Совсем немного, но обязательно. Они для этой цели даже настройщика вызвали, хоть тот мимолётом и прошёлся, что такому маэстро пианино, как его ни настраивай – что удары молота о наковальню.

А в юности ей было всё равно. Она не улавливала нюансы игры на фортепьяно от пианино, хоть Алик от досады и махал рукой. А вот что она отчётливо помнила, так это его тонкие белоснежные пальцы, очень длинные и изящные. Даже казалось, что когда он играл, словно сам воздух вибрировал в нежнейших увертюрах, и всё обставлял в каких-то неестественно радужных оттенках. С его пальцами она забывала обо всём: о серой рутине в школе, о том, что через час протопает по лужам мимо булочной и войдёт в тёмный подъезд хрущёвки, где на третьем этаже за стеной у соседей будет звучать не музыка, а загремят кастрюли и завизжит супружница пьянчуги, колотившего её за любую провинность, а, бывало, и просто от тоски. Но и дома, укутавшись с головой в одеяло и взвалив ещё сверху подушку, сквозь приглушённый мат и визг за стеной она слышала эту крадущуюся поступь клавишей, эту хрустальную призрачность нежных звуков, обволакивавших с ног до головы и не отпускавших до утра.

Наталья Михайловна хорошо помнила ту поворотную встречу, на дне рожденья кого-то из одноклассников, на котором Алик из симпатичного сверстника превратился в самое настоящее наваждение. В тот вечер гости, каждый на свой лад, пробовали что-то эдакое изобразить на пианино, только кроме хромого собачьего вальса дело не шло. Затем за инструмент с большой неохотой сел Алик. Сначала медленно, словно бы придя с мороза и разминая окоченевшие пальцы, он касался клавиш, пока вдруг до того не взвинтил темп, что возникло ощущение оптического обмана. Алик умудрялся одним махом захватить всё это чёрно-белое свечение, музыка обрушалась как каскад. Она не помнила, что` он играл. Она помнила – как` он играл и то потрясение своё, что вот оказывается, буквально на расстоянии вытянутой руки, таится самое настоящее чудо, преображающее всё вокруг и ничего не требующее взамен.

Похожие

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *