Литературная пауза: «Сто семнадцатый»

Ночь продвигалась долго, с больным ухом и мыслями о неустройстве человека всюду, куда бы его ни поместила жизнь: хоть в малые лета, хоть в иные оставшиеся на линейке жизни. Магия чисел пробивала насквозь, а под утро, когда голова вконец устала и благостно отключилась сама, меня подхватил с тахты… я не знаю, как это обозвать. Боевой клич Тарзана, что ли. Его крик был подобен горловому клёкоту исполина, застрявшего в проёме домов. Тишина зазвенела, как от взрывной волны. За окном – не зги, на часах – пол пятого и только белёсые ветки дремучих деревьев намечают эсхатологическую точку декабрю 2014 года. Я потянулся к подоконнику, вгляделся в темноту двора, но не отыскал ничего. Не ругались и не дрались. Только крик по-прежнему сотрясал пустотную тишину, словно черти запломбировали двор со всех сторон и пускали трескучей смолы, регулируя напор. Так они готовили грешника около часу. А когда тот выдохся и умолк, подъехал автомобиль и вывез его, истерзанного, едва державшегося на ногах в журчащий сток арки. 

Возобновившийся сон вышел до тошноты мгновенным и ядовитым. Желая хоть как-то отойти от него, я, за утренней суетой и паузами у окна, включил радио и в какой-то момент услышал вой Лепса. Категорически не согласился с тем, какой день проходил вчера. Беды в песне были умозрительными и ориентированы, видимо, на слушателей широких, а я был обычным, прямым и узким, как столб, и беда моя была конкретной: я не попал к ЛОРу в своей поликлинике. Тамошние специалисты дружно ушли кто на больничный, кто в отпуск, успев заблаговременно покинуть пределы синеокой, а кто-то и вовсе отбыл на симпозиум, прерывать который – дельце весьма хлопотное. Боль же в моём ухе не отступала. Там и теперь шли заключительные работы по переноске инженерных сетей для прокладки метро, и в скором времени мог запуститься щит прохода. Оставалось ехать за тридевять земель, в четвёртую городскую, куда (со слов регистратуры) можно было бы обратиться вечером следующего, то бишь уже сегодняшнего дня.

Утро тянулось, как нескончаемый товарный состав в гору, устраивая однообразный перестук каблуков, клавиатуры, стэплеров и тяжеловесных комментариев о смете.  Бумажный вал на столе рос, как курган из камней Тамерлана. Я глядел на него, говорил с ним и между чаепитием, единственным, хоть сколь полезным делом утра, методично себя жалел. Ближе к обеду из кабинета выпорхнул начальник. Минуя мой стол, он приостановился и вопросительно взглянул на бумаги. Я, приложив к уху пальцы, объяснил красоту на столе и перешёл в наступление просьбой отпустить пораньше. Начальник поджал губы, а часа через два поманил и сказал, что раз уж от меня проку нет, так и быть, отпустит, но сперва я кое-куда должен смотаться с ним по неотложному делу. Я скис, я сразу понял, какое у него неотложное дело, но кивнул, ибо воля моя подчинена тому же бравурному маршу строк в контракте, как и права на труд, род занятий и работу в соответствии с призванием, способностями и т.д., и т.п., и этсетера.  

«Кое-куда» находилось через дорогу и являло собой вместительный пафосный бар с хорошим, надо признать, разливным импортным пивом. Бар этот ещё был известен тем, что раз в две-три недели там снимали ток-шоу со звёздами разлива местного, после съёмок которых, как за насытившимися акулами, эпатаж доедали смешливые студентки, глубокие разведёнки или постный эскорт, то так, то этак оттопыривая свои пирожки да коленки под фокусы работающих вхолостую камер. Начальник волок меня туда при любом удобном случае и не отпускал, пока мы не раздавливали с ним литра по полтора-два. Зачем ему нужен был я, прямо не говорил. Я, наслушавшись, особенно когда он напивался в дым и проговаривался, как ему осточертело всё, и как же хорошо некоторым холостячкам, что живут лишь в своё удовольствие, предположил, что от маяты семейных дрязг, я для него стал своеобразным аватаром. Отдушиной спасительного кобелиного порока! Слушая в пол-уха какой-нибудь мой рассказ а-ля, как я провёл вечер, он переводил его на себя, и производил тот необходимый доворот сюжету, когда фантазируешь на тему, чтобы я делал, если бы был не только успешным, но ещё и свободным от семейных уз. Вот, например: после работы я иной раз заскакиваю поужинать в кафе неподалёку от дома, и между делом заказываю на ход ноги ещё грамм сто пятьдесят коньяка. Сей отрывок суконного реализма с ходу переписывается под него, и холостяцкий вечер окрашивается приметами эротического бестселлера. В кафе я (то есть он) не для того, чтобы поужинать – что за мещанство! – но исключительно для романтической охоты! Жертва – пусть будет милая брюнетка средних лет, точь-в-точь наша главбух. Она отводит глаза, так как в браке и не хочет изменять, но от меня (то есть от него) исходит нечто необъяснимо мощное, дикое, чему противиться не в силах. Я (опять же, он) – магнит, чёрная дыра, что втягивает в себя всё, даже ту, в синей водолазке с арбузным бюстом и пухлыми рахат-лукум губами. 

— И что? Очень болит?

Мы уже сидели друг против друга за барной стойкой. Посетителей было немного (не день съёмок). Я слегка пригубил светлого Швитуриса, начальник же отпил, как и полагается начальнику, двумя глотками дойдя до середины. Он готовился меня слушать, но при этом не сводил глаз с брюнетки, что заняла столик за моей спиной.

— Да не то, чтобы очень…

Спохватился. Не время проявлять мужество.

– Хотя иной раз стрельнет, будь здоров! Лучше не затягивать.

— Это – да, — тягуче кивнул начальник и облизнулся. – Затягивать нельзя. Тут действовать, — и с ещё большим нажимом, — действовать надо!

Через плечо я заметил, что в водолазке взглянула в нашу сторону, но без искры, правда, ещё прикидывая, что мы за люди. К ней возвращалась подруга, шатенка с длинными ногами в чёрных замшевых штанах, с ландшафтом куда менее холмистым, но теми ж губками-бабочками, что и у брюнетки.

— А в своей поликлинике что? – продолжал настраиваться начальник.

— Глухо там всё. Вчера пробовал. Кто сам болеет, кто в отпуске. Талончик будет только в конце января. Или вообще к февралю. А к тому времени…

— И что ты`?.. – как в теннисе перебросил он мне и поднялся брать второй бокал.

— А что я?..   

Отделаться от него мне удалось не сразу. Пришлось брать ещё пива, хорошо хоть объёмом ноль три, затем препираться с ним, уступать и вальяжно ступать к столику с дамами, устраиваться там, спустя минут пять подзывать начальника, представлять им, ловко жонглировать темами и буквально выбивать смех глупыми подростковыми шутками. Через полчаса я снова припирался с ним, но уже у входа. Куда я пойду? И так не успеваю. А у него, у начальника, значит, уехали. В кои-то веки можно по-человечески провести время. А с двумя-то ему одному, ну! Должен понимать. Нужен товарищ. Неужели я брошу его?! 

Но я стоял на своём. Верней, моё ухо. 

«Тогда, брат, так! Так и быть: лети к врачу, а через полтора часа будь готов: мы тебя подберём. У подружки твоей, – (это значит он уже определил, кому кто достанется, и мне, как адъютанту его прихоти, достался рельеф скромнее), – у неё фиат. Она пьёт только кофе. Так что жди нас. И на связи будь!» 

Я вышел в темноту. Чувствовал себя, в общем, сносно, только предчувствие моё ныло не меньше, чем ухо, ибо понимал: никуда я с ними не поеду. Просто отключу телефон, а завтра буду иметь бледный вид. 

Вытерпел давку в вагоне метро и как пингвин семенящим шагом выбрался на лестницу станции «Грушевка».

Бывает, у меня случается приступ спонтанной предусмотрительности и рачительности. Обычно это происходит, когда я прохожу мимо инфокиоска и лишь оттого решаюсь оплатить в нём коммуналку, что попросту нет к нему очереди. Так и тут: прикидывая, как преодолеть две остановки до четвёрки, вспомнил, что как раз закончился декадный на автобус. Бросил взгляд за парапет, и будьте любезны – неожиданная для часа-пик свобода. Всего по человеку в окошко. 

У кассирши, женщине за сорок, лицо оказалось почти той же формы, что и созвучный названию станции фрукт. Когда я заглянул через плечо плотного употевшего мужичка, тяжело дышавшего и чумазыми пальцами пересчитывающего сдачу, оно выражало какую-то невыносимую тоску за весь метрополитен мира, тех несчастных женщин, кому выпадает смена на вечерние часы, забирающие последнюю молодость. Она словно сидела в оцепенении и ждала того, кто скажет ей: 

«Брунгильда, милая моя! Не нужно билетов. Я забираю вас. Пусть тут остаётся тот, кому на роду написано до скончания дней своих чахнуть под землёй. Не стоит ждать, когда пальцы ваши изогнуться артритным крюком. Пока ещё есть время – к солнцу же и небу!» 

Но подошла моя очередь. Во мне не было ничего возвышенного и благородного. Я лишь бегал глазами по табличке Минсктранса, и озвучил просьбу, наметившую не возможность свободы и счастья, а заминку у кассы. Нужного ансамбля поездок не оказалось. 

— Будьте тогда добры, — пошёл я на второй заход, — киньте на карточку тридцать поездок на метро и ещё – проездной на автобус на полмесяца?

Брунгильда похлопотала лицом, изучила каждую строку таблицы и вышла из поэтического оцепенения:

— Молодой человек! Смотрите внимательней. Тридцати поездок нет.

— В таком случае… – сконфуженно отозвался я и потянул гласные, соображая, какой ещё подобрать вариант.  – Тогда, будьте любезны… да: двадцать поездок на метро и декаду на автобус.

Кассирша неохотно кивнула. Общая сумма составляла около ста сорока тысяч рублей. Набрал пин-код карточки: отдельно для метро и отдельно для автобуса, и стал ждать, чувствуя, как за спиной принялись нетерпеливо покашливать и вздыхать. Тут ещё и Брунгильда не ко времени завозилась. Два чека уже высунули из аппарата белые язычки, а она всё тянула неизвестно что.

— Не так-то это быстро! Терпение, молодой человек.

Несколько человек из хвоста перекочевали к соседнему окошку, где шло побойчее. Я смиренно ждал, и тут из аппарата полезли ещё языки. Брунгильда ловко сорвала их и протянула мне пластиково-бумажный бутерброд. Попутно она ещё что-то втолковывала мне, но я не расслышал – что`: на станцию с шумом прибыл очередной состав. Поскорей отступил в сторону, так как физически ощущал, как мужчина за мной аж просачивается сквозь меня к кассе, словно желая поскорей сдать акции «МММ». По пути ещё и плечом меня задел. Но мне стало не до него. Я уставился на четыре чека. На первых двух значились двадцать поездок на метро, а на вторых – декада на автобус. 

Это обстоятельство ввело меня в натуральный ступор. 

Брунгильда – что? Пробила в два раза больше? 

Я взглянул на неё и попытался прочесть по лицу, склонна ли она к таким уловкам. 

Ну, точно: жулик чистой воды! Не о чём она тут не тоскует. Никого не ждёт. Выполняет себе план, или как там у них заведено? Подумаешь, сто сорок тысяч туда, сто сорок – сюда. А то, что до зарплаты – неделя, и каждая копейка на счету? Это как? 

— В чём дело? – спросил я, как можно суровей, чтобы следующий из очереди, вперёд кого я влез, поостерёгся возмутиться.

Брунгильда взглянула на меня, как можно взглянуть судьбе в глаза, и принялась говорить со мной о таком понятии, как невозможность. И узнал я, что невозможно в один чек вбить и метро, и автобус одновременно. Вот одна, а вот вторая цена! Никакого тут обмана нет и для наглядности, как перед ребёнком, стала водить пальцем по цифрам суммы на чеках. Я не возражал. Я и без того прекрасно видел цифры и к ним претензий было всего две. Я даже улыбнулся в ответ, как тигр, что выследил антилопу и предвкушает, какая отбивная выйдет из этой схватки.

— Это-то я понял. Я другого не пойму: отчего чеков четыре? 

Брунгильда на мгновенье замерла, будто оказалась в узенькой полосе между двух миров. Бросила взор в двухминутное прошлое, обозрела пятиминутное грядущее и взяла себе за правило не сворачивать с выбранной манеры держать меня на расстоянии удара. Чеканным слогом она возвращала меня к той же «невозможности» и разбитым суммам. На повторный вопрос, отчего чеков четыре, она не ответила и во второй раз. Может быть, не понимая вопроса вовсе. 

Очередь же за мной походила теперь на возмущённую публику в театре, а я – на пьяного актёра, забывшего текст и пререкающегося с кем-то, кто взялся меня совестить.  

— Вот специально для таких, как вы, — брала она уже голосом, — и нужны эти чеки!

Я ощерился, чувствуя всё же, что уступлю в этой схватке.

— Что вы мне голову морочите! Просто скажите: сколько вы с меня сняли денег?

Брунгильда не побрезговала ввести тяжёлую артиллерию. Она пошла в наступление жестами сурдопереводчиков, желая разбить меня на голову. 

Из зала тем временем на сцену полетело всё, что могло полететь от людей хоть и возвышенных, но и практичных, особенно если есть возможность дать ход мелкой моторике. Тигр замяукал котёнком и улёгся на спину, выставив громадные лапищи, как плюшевые подушки. А Брунгильда повернулась уже к соседке по кассе и принялась ей втолковывать обо мне то, чего не знаю я сам. 

Похожие

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *