Литературная пауза: «Сто семнадцатый»

Как следовало говорить с ней, я сообразил лишь наверху, когда очередь больше не взыскивала с меня, а к остановке разом подъехали автобус с троллейбусом. Две остановки я возвращал ей долг назидательной риторикой в духе, как сказывается отсутствие диплома о высшем образовании с удовлетворением элементарных нужд потребителя. Наша умозрительная схватка растянулась на всю дорогу. Не скажу, что Брунгильда только и делала, что отступала. Нет. Она пыталась мне дать отпор. Но куда ей против меня? Да на моей территории? Даже когда я вышел и остановился возле урны, то продолжал припечатывать её, успевая попутно разглядывать фасад здания за забором. Чувствуя, что кураж мести не избыт, а лечебница какая-то не такая и надо бы выбираться в мир конкретный и не подлаживающийся под меня, я набрал даму сердца. 

Она не перебивала, выслушала историю от начала и до конца, затем многозначительно посопела в трубку и хрипло отозвалась в совершенно неожиданном ключе:

— Ты меня опять доводишь?

Я почувствовал, как наметился рецидив. Недавно я обидел её, в очередной раз что-то запамятовал, кого-то не поздравил или проговорился о чём-то, может даже чего-то не купил – собственно, запамятовал даже то, что возглавляло список казусов и недоглядов. Принялся с осторожностью выбираться, ответил что – нет, не довожу. Мне не до ссоры. У меня тут ухо болит. И довольно сильно, а я даже больницы не нашёл. Верней, нашёл улицу. И какое-то здание на ней. Только на больницу не очень похоже.

— Никто тебя не обсчитывал, идиот! И лишние поездки не начислял: чеки эти – всего лишь подтверждение. Подтверждение оплаты! И с глупостями больше ко мне не лезь, понял?! 

Куда ясней. 

Я положил трубку, подумав, что кассирша всё равно заслуживает… Бог весть, что она заслуживает. Да хотя бы моего презрения. 

Потом я подумал о даме сердца и загрустил всерьёз. Новая грустная история. Очередной разрыв. Нет, не из-за этого звонка о чеках. Всё было гораздо раньше и сложней – но в той же матрице нелепых обстоятельств, вынудивших так бездарно распорядиться этим, может быть, решающим звонком.

В утлом продолговатом вестибюле всё было так, как и положено быть в бюджетном заведении лечебного профиля: куда идти – непонятно, искомой двери (в моём случае сто семнадцатой) нигде нет, и не предвидится, ибо на первом этаже нумерация обрывалась где-то на восьмидесятом, а на втором этаже кабинеты начинались с двойки. Выходило, что сто семнадцатый если и существовал где-то тут, то в параллельной реальности. Интрига, с грустью подумал я. Гардеробщица, заторможенная дама возраста за шестьдесят с гаком, только подогрела её, оправдываясь узкой специализацией и плохеньким зрением, и отослала в регистратуру. Раз так, прикинул я, куртку сдавать не буду, тем более и прижимистые бабушки в очереди тоже не раздевались. За ожиданием талонов, они стояли с невероятно плотными, сосредоточенными лицами, какие, пожалуй, не увидишь ни в борьбе гроссмейстеров, ни у игроков в покер. Через десять минут такое же лицо было и у меня.

— Уважаемый, это пятнадцатая поликлиника! «Четвёрка» дальше за нами. Сколько можно…

Очень хотелось расплескать себя, но обращение «уважаемый» удержало. 

Я обошёл ограждения и приблизился к высоченной постройке из металлокерамики. Я, чувствуя, как прилично поднаторел в вопросах ориентирования и способен отыскать, что угодно, хоть золото партии, ступил в новый, до блеска вылизанный и приятно пустой вестибюль.

Солидно, подумал я и расслабился. В кои-то веки из бюджетного краника не утекло в лужи-карманы благодетелей-чиновников. Сделали, наконец, то, что должно соответствовать высокому статусу здравоохранения. 

Гардеробщица, женщина под пятьдесят, приняла мою куртку и учтиво пожелала ещё хорошего вечера. От неожиданности я отдал ей и рюкзак, оставив себе лишь три бусины Бытия: мобильный, портмоне и паспорт. Проследовав в направлении, указанном коротким перстом, я быстро отыскал нужный мне кабинет и с мыслью, что всё имеет конец, и Одиссей доплыл до своей Пенелопы, я потянул дверь. 

На столе стоял высокий подарочный серый пакет. Стоял прочно и убедительно. Даже сквозняк, мною устроенный, колыхнул лишь верхний край его. У стола между тем находился врач, молодой, с пытливым взором. Только направлен он был не на истории болезней, не на пациента, который бы высидел длинную очередь и завершал приёмный вечер, а всего-то на блюдце с лимоном. Он старательно нарезал его, высунув кончик языка, следил за толщиной долек, а подняв голову, замер, обмер и далее по списку действий, отражающих стагнирующий восторг намеченного междусобойчика. 

— Это сто семнадцатый? – спросил я, думая, что всё же промахнулся. По всем приметам, не мог тут принимать ЛОР. Точней мог, но не меня, а коньяк, например.

— Да. Сто семнадцатый, — тихо ответил молоденький интерн и нервно облизнулся.

Что-то смутно знакомое, уже сегодня испытанное полезло в душу, и я понял, что это, наверное, тоска опять наваливается на меня. Или кассирша на Грушевке принимает контрмеры, призвав Вселенную заступиться за неё.

— А старший кто?! – попытал я звонче, приготовившись дать отпор.

Интерн сглотнул, от греха подальше отложил нож и убрал пакет под стол.

— Мне бы к ЛОРу, — добавил я, так как молчание между нами начало давить на нервы.

— Так это вам в четвёрку, — ответили сзади бережно, деликатно, но и с некоторой потаённой ноткой, словно готовясь дать стрекоча, если что. Я посторонился, пропуская второго мужчину в халате.

— А я тогда где?

— В РНПЦ «Кардиологии». «Четвёрка» дальше. У нас один адрес.

Я выдохнул, вышел, а за мной, провернув ключ, зашипело на все лады: «Ты чего не закрываешь?!» «А я знал? Всего на минуту вышел…»

Гардеробщица, отдавая всё моё назад, только пожала плечами: 

— Ну, вы-бы спросили! Местные знают. Да и где вы видели такие больницы? В сериалах разве что.

Теперь я был зол, невероятно собран и вышколен не хуже ярого марксиста, ступившего на капиталистический берег по ту сторону Атлантики: Бога нет, не верить никому и полагаться лишь на то, чему учит партия! В моём случае она учила первым делом обратиться в регистратуру и не сходить с места, пока не скажут, верно ли пришёл и – мало ли, опять не туда? – куда идти дальше. 

Вошёл в здание окончательной четвертой больницы, но вновь скис. Перед носом стоял турникет, а у турникета охранник, полная высокая женщина трудноопределимого возраста, пропускавшая лишь в бахилах. Бахилы же выдавались на платной основе из автомата, (Бахиломата, что ли),  напоминавшего кофейный. Вглубь – сонное передвижение теней, гардеробщица версии 2.0 из поликлиники, вероятно, разделявшая взгляды узкой специализации, но главное – закрытое справочное окно.

Кое-как я достал капсулы из автомата, всунул ботинки в синие мешки и без энтузиазма вошёл в вестибюль. Для начала осмотрелся, и ухо заныло с удвоенной силой, предчувствуя, что и тут ему не помогут. Имелась уходящая вверх лестница, вряд ли ведущая к сто семнадцатой двери, ибо в холле отсчёт начинался со сто тридцатого. На левом фланге – своя прогрессия, от сто сорокового номера и в бесконечность. Оставался правый коридор, но пройти по нему не представлялось возможным: он был назван служебным и блокирован электромагнитным замком. 

Я сдал куртку. Как и ожидалось, гардеробщица не желала иметь со мной никаких иных дел, кроме того, что определял её условный рефлекс. Я положил номерок в карман рюкзака и попытался поймать халат. Но он всё таился по углам. Иногда мелькал далеко и тут же хоронился в кабинетах. Выручил китель. Охранник направилась в служебный коридор, а вернувшись, откатилась в сторону и одними глазами показала, мол, сто семнадцатый там, в конце.

Вслух поблагодарил, а мысленно попытался разобраться. Коридор – служебный, оснащён электромагнитным замком и случайному человеку, хоть и надо позарез, к кабинету не пробраться! А если пробрался, то возвращаться как – с обратной стороны тоже следовало прикладывать чип. 

Так и не отыскав ответы, я плюнул и пошёл к кабинету. Стучал настороженно, готовясь и тут получить от ворот поворот. 

— Да-да, это здесь, — вздохнул доктор. – Вы из девятнадцатой? Наверное, долго искали…

Я промолчал, хотя на языке вертелось. В конце концов, добрался ведь. Теперь с ухом помогут. Ухо же моё вдруг присмирело, как хулиган в кабинете директора. 

Доктору было около сорока, легкая щетина, короткие чёрные волосы, а на краю стола, как у пианиста на чёрно-белом утёсе музыки, тонкие пальцы с ухоженными ногтями. Когда видишь такой порядок, всегда хочется повиниться. Причём не только за ногти, но и за прическу, за обувь, за то, что подмышками немного употел и что, несмотря на снег, все штаны сзади в грязевых точках. За этим же столом сидела и девушка в халате, ассистентка, смуглая, напоминающая бойкую цыганку. Она перелистывала чей-то пожухлый, как старая листва, паспорт и записывала оттуда в журнал.

Я передал свой документ, почти новенький, и попытался повесить рюкзак на спинку третьего стула, ближнего к их столу, но доктор не разрешил.

— Туда ставьте! – повелел он, показывая на каталку в углу.

— А сесть мне куда?

Я был отправлен к противоположной стене, к столику с лампой и разного рода инструментами. 

Коротко объяснился. Доктор склонился надо мной, задумчиво разглядывал моё ухо, лазил в нём, на что я кряхтел, как старый дед, и в какой-то момент мне показалось, что он растерялся.

— Лимфоузлы, что ли? – бросил ему ниточку.

Бросил без задней мысли, но доктор вдруг отступил и взглянул на меня с недоумением.

— А вы представляете, где они находятся-то?

Да, сказал ему тогда я, конечно же, представляю, и продолжил в том ключе, что я за разделение труда. В Большом пусть поют, он быстрей пусть определяет, что с ухом, а я послужу на своём посту. Глядишь, и на лимфоузлы пенять не придётся. Девушка выронила паспорт из рук, доктор, видимо, из почитания к экранному образу Филипп Филипыча, только крякнул от досады и не ответил ничего.

Я же сделал вид, что ничего не произошло. Я сосредоточился. За всей этой изматывающей беготнёй, только теперь сообразил, что пришёл-то не бумажки подписывать, не с предложениями по проектам, а из-за больного уха. Оно опять начинало ныть, словно освоившись и чувствуя, что и тут с ним ничего не сделают.  

Понажимав с разных боков и осмотрев его под лампой, доктор вдруг объявил:

— Да нет у вас ничего. Пустяк. Сейчас лекарство положу, и пусть оно до завтра побудет. Ватку не вынимайте. А вечером ещё погрейте ухо борной кислотой и держите сухим.

— И всё? – недоумённо вопросил я, морщась от спиртовой капли и мокрой ватки.

Доктор подавил зевок.

Я был опустошён. Неподвижно стоял перед дверью с магнитным замком, чтобы вернуться в вестибюль, и покорно ждал, пока меня кто-нибудь вызволит из служебного коридора. Охранник по ту сторону сидела за своим постом и не видела меня сквозь прозрачную поверхность двери. А может и видела и думала, что мне нравится так стоять. Я не спешил. Я был готов ко всему, хоть провести там целый год. 

Появились из-за спины и провели таблеткой, не удивляясь мне совершенно. Обретённая свобода даровала не облегчение, но оставила неприятный осадок зависимости и понукания. В ухе снова возобновилась боль, впрочем, незначительная, так как меня уверили, что с ним всё в порядке. Оно и  должно побаливать, иначе жизнь слишком хороша, а я, как любой из присутствующих тут, достоин более глубокого понимания и поиска себя. 

В гардеробе подходила очередь. Я от нечего делать вспоминал слова бабули, когда беспокоило что-то, скажем, здоровый с виду зуб, который не выдернуть ниткой и боль куском сала не унять. Тогда она раздражённо махала рукой и говорила, мол, «меньш прыслухоувайся». А если и болит, так потерпи немножко, подумаешь, вон, как утром во дворе маялись. Тоже, небось, что-то болело… 

Лицо гардеробщицы приближалось. Оно явствовало, как облик самой жизни, лишённую загадок и чуда, исполненную разве что насмешки! Её не проймёшь, она повидала всё на свете и не доверяет никому. Даже на выдаче забирает номерок не с рук, а с бруса, который кладут перед ней заранее и почтительно отступают на шаг назад. Вот она уже несёт мою куртку. Словно глаза Бога в пространство грудной клетки, и я – как на ладони. И все, кто за мной – тоже. Их человек пять-шесть. Скучают, кто-то переговаривается в полголоса, но все они вряд ли осязают, как Божественная суть вот-вот снизойдёт на них. Так-то они овечки крепенькие, просто так их не провести, они способны не удивиться даже тому, что идя в аптеку, окажутся на суде. В каком-то смысле они тоже Божества, единственная их разница с гардеробщицей, носителем меланхоличного взора истинного Бога, есть некоторая поспешность мыслей, действий и побуждений. 

Гардеробщица уже заглядывала через меня. Я для неё – история. И вдруг в капюшоне своём замечаю серебряный блеск номерка. Видно, случайно сорвался с соседней вешалки и притаился теперь, будто играя в прятки. И тогда я, заполучив куртку, круговым движением провожу ладонью над капюшоном и материализую из воздуха номерок перед самым её носом.

Боги в вестибюле оказались не готовы к чуду. Зыбь реальности всколыхнулась и пошла кругами. Первой от меня, как от духа отрицанья, отпрянула гардеробщица. За ней, как за Божеством дальнозорким и более сообразительным, последовали и остальные. Они оставили разговоры, они уставились на меня, ища в этом немыслимом соприсутствии новую условность Бытия, прежде не отмеченную на скрижалях. Тем временем главный Бог, гардеробщица, наконец, нашла объяснение чуду с номерком и прохрипела что-то. Только я не слушал её. За весь день и уж тем более вечер, я не услышал ни одного слова, в котором было бы хоть что-то обо мне. Только цифры да звонок, тоже состоявший из цифр, отвечать на который не хотелось. Я тут же оборвал его. Не дождавшись рук гардеробщицы, положил номерок на доску и закопался в куртку. 

На улице стоял морозный мрак, подсвеченный восковым сиянием фонарей. И я пошёл сквозь него, прикрывая рукой ухо. Телефон встрепенулся ещё раз и затих. Фиат не доехал, начальник из-за меня упустил вечер холостяка. Как картинки перелистываемой детской книжки, поплыли назад здания, огни, станции метро. Я сидел у себя во дворике, наверное, на той же лавочке, что и Тарзан, и пил коньяк. К себе не поднимался, будто боясь в тепле прийти в себя. Ничего не происходило. Я просто пил, а за полночь, когда пол-литра иссякло и в домах стали остывать окна, в темноте проёмов задвигались тени. Безмолвные, с неодобрением наблюдавшие за мной, быть может, разбуженные утром и не желавшие того же крика в будний день. Одной из этих теней был и я сам, обнаруживший на лавке скитальца, кто бросил бутылку и прикорнул в такой скособоченной позе, как будто, отведя плечо, голова попросту может сорваться под ноги и укатиться на проспект.

Автор: Артур Мустыгин

Похожие

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *